Форум » Дело Дантона (игра завершена) » 068. Камера арестованных дантонистов. Люксембург, 12 жерминаля. » Ответить

068. Камера арестованных дантонистов. Люксембург, 12 жерминаля.

Дантон:

Ответов - 81, стр: 1 2 3 All

Дантон: Жорж-Жака препроводили в тюрьму со всей почтительностью. Трибун милостиво кивал на приветствия тюремных служащих и охраны, и великодушно пропускал мимо ушей звучащие за спиной немногочисленные злорадные смешки. Никто, ни тюремщики, ни арестант не знали, сколько времени придется провести Дантону в этих стенах. Неслыханное дело - любимец парижской черни схвачен! Дальнейшие события могли принять любой оборот, в памяти людей еще был жив пример Марата, что был обвинен жирондистами, предстал перед судом и был полностью оправдан. Поэтому сам комендант тюрьмы вышел навстречу своему новому постояльцу, с тысячью извинений препроводил его в большую просторную камеру и на удивление хорошо обставленную камеру и сообщив, что завтрак будет подан в 9 утра, с поклоном удалился.

Эглантин: В заточении хорошо спят те, у кого совесть чиста - либо те, у кого она напрочь отсутствует за ненадобностью. Фабр относил себя ко второй категории, и потому преспокойно проспал всю ночь - только под утро увидев во сне нечто тревожное, неопределенное, сопровождаемое перезвоном бьющегося стекла - и проснувшись. Уцелевшие от реквизиции часы на камине действовали, показывая без четыерти девять. В зарешеченное окно светило солнце, март сменился апрелем, дворец-тюрьма оживал. Слышались перекликающиеся голоса, гомон, четкий топот сапог по бесконечным коридорам, хлопанье дверей. Некстати вспомнился вчерашний допрос у прокурора. Сейчас, поразмыслив над вопросами и ответами, Эглантин решил, что Тенвилль был еще относительно любезен и только примерялся к будущему противнику... "Как-то там Беатрис? Лишь бы она не наделала глупостей, лишь бы выполнила обещание и сидела тихонько, как мышь под метлой..." Щелкнул ключ, комнату-камеру отперли. Пожаловал надзиратель в сопровождении пары жандармов - с подносом и накрытыми тарелками, явно позаимствованными в буфете бывших хозяев Люксембурга. Фабр с интересом узнал, что ему полагается казенный завтрак, а после такового разрешены прогулки в дворцовом саду. Небольшой опыт Эглантина свидетелствовал о том, что вообще-то в тюрьмах к заключенным относятся несколько иначе, но почему бы не воспользоваться дарованными привилегиями? Уходя, надсмотрищик шепотом сообщил потрясающую новость - Жоржа Жака Дантона тоже арестовали. Без крика, стрельбы, шума, треска и народного возмущения. Взяли в его собственном доме и доставили в Люксембург, да-да. Теперь он находится в этом же крыле, гражданину Фабру разрешено его навестить... нет, Дантон не скандалит и не пытается вышибить дух из охранников, только возмущается поданными блюдами. А где мы ему сыщем приличного повара, если бывшие служители дворца поразбежались? "Как интерееесно, - протянул про себя Эглантин, когда словоохотливый надзиратель удалился. Дверь в комнату осталась приоткрытой, подвтерждая разрешение выйти в любой момент. - Ну, раз Жорж здесь, он вполне может обождать четверть часа, пока я позавтракаю. Мы вроде как в тюрьме, и ближайшие несколько дней никуда отсюда не денемся".

Дантон: После легкого завтрака, состоявшего всего из четырех блюд, бутылки вина и полусотни замысловатых пожеланий в адрес поваров и обслуживающего персонала, Дантон соизволил отправиться на прогулку в сад. С достоинством прошествовав по коридору своего этажа и любезно кивая в ответ на восторженные приветствия прочих заключенных и некоторых служащих, он поинтересовался у дежурного тюремщика, чем ему предложат скрасить образовавшийся досуг. Торопливо записав названия потребных заключенному книг и газет, всего около дюжины наименований, служащий робко напомнил, что многоуважаемый гражданин Дантон при желании может навестить своих знакомых: Фабра, Сешеля, Филиппо и Лакруа. Означенные граждане с прошлой ночи занимают апартаменты в этом же крыле дворца, только следует пройти по коридору в другую сторону. На лице Дантона не отразилось никаких эмоций, он лишь спокойно поблагодарил услужливого тюремщика, напомнил, чтобы побыстрее прислали газеты и отправился в указанном направлении.

Эглантин: "Арестовали Дантона, а Люксембург еще не пылает со всех четырех сторон, как удивительно. И никого не топчут ногами в коридоре, и не вызывают на диспут с применением подручных средств и подвернувшейся мебели..." За такими размышлениями и истреблением содержимого тарелок - что-что, а на отсутствие аппетита Фабр не жаловался с юности - Эглантин упустил из виду прозвучавшие в коридоре тяжелые шаги, а затем и распахнувшуюся без стука дверь. Отец Нации изволили пожаловать. - О, - несколько нервно хмыкнул Эглантин, преувеличенно старательно укладывая поперек опустевшего блюда вилку и нож. - Какое совпадение, гражданин. Вы в этой гостинице проездом или подумываете надолго устроиться?

Дантон: - Очень смешно, - буркнул Дантон. - Но в каждой шутке есть доля шутки, знаешь ли. Сколько я планирую здесь пробыть, ты спрашиваешь? - Отец Нации извлек из жилетного кармана тяжеленный золотой брегет и посмотрел на циферблат. - Так... Конвент у нас собирается в одиннадцать и часов до трех. Слабо быть, в четыре я рассчитываю быть уже дома.

Эглантин: - Знаю, что не смешно, - буркнул Эглантин, выбираясь из-за стола и жестом гостеприимного хозяина указывая на пару кресел. - Но я стараюсь, как могу. Коньяка не будет, и горячего шоколада тоже. Я так понимаю, что Миа Экселенц еще не имел предварительной беседы с гражданином общественным обвинителем? Мне вот доставили такую сомнительную радость. Фукье-Тенвилль, между прочим, рвет и мечет, бьет копытом и щерит зубы. У него там целый архив будущих обвинений для вашего покорного и его знакомых. Так что сдается мне, к четырем дня мы никуда не веремся. И к четырем утра - тоже. Фабр старался держать себя в руках, сохраняя показную ирноичную легкомысленность, но в какой-то миг у него с языка сорвалось отчаянное: - Я же говорил, мать вашу! Говорил, что ничем хорошим это не кончится, что Макс не позволит никому из нас открыть рот!..

Дантон: - Спокойно, Фабр, - Дантон удобно расселся в кресле. - Чем тебя так запугал этот старый пьяница Фукье? Не паникуй раньше времени. В нашем деле есть одна маленькая тонкость: нас защищает депутатская неприкосновенность. Арестовать нас может Комитет общественной погибели, но предать нас суду, - Дантон выразительно поднял палец, - только Конвент. Робеспьер и его братия по закону должны в двадцать четыре часа после нашего ареста представить Конвенту обвинение. Если Конвент проголосует за - тогда нас будут судить, но я лично в этом ой как сомневаюсь. Ты помнишь, как нелегко было добиться обвинительного заключения против Эбера? Хотя откуда тебе помнить, бедняга, ты тогда в тюрьме сидел... Так вот, хотя Эбер и его банда надоели всем до смерти и все мечтали видеть его на гильотине, не только Робеспьер, отправить его в Трибунал удалось с огромным трудом. А уж с нами этот номер тем более не пройдет. Конвент не выдаст нас. Они же понимают, что если не станет меня, они окончательно и бесповоротно окажутся во власти Робеспьера.

Камиль Демулен: Из: Типография, ночь на 12 жерминаля. http://1794.forum24.ru/?1-6-0-00000038-000-0-0-1197304370 На протяжении пути от типографии до Люксембурга Демулен продолжал жаловаться и возмущаться, но повидавшие всякого конвоиры обращали внимания на беспокойного арестанта не больше, чем на назойливую муха. И Демулен наконец обиженно умолк, глядя в окно кареты на занимающийся рассвет 12 жерминаля II года Республики, единой и неделимой. Камиль уже немного успокоился. Вне всякого сомнения, убеждал он себя, эта ужасная ошибка разрешится через пару часов. Да Робеспьер в порошок сотрет тех, кто посмел поднять руку на Камиля! Исписанный знакомым почерком лист бумаги с загнутым краешком все так же стоял перед глазами, но Демулен усилием воли запретил себе об этом думать. Ошибка, твердил он по себя, ошибка. Потому, что окажись все это правдой… Память немедленно подбрасывала совсем свежие воспоминания: ласковые объятия, слова заботы и нежности. Он даже отпускать его в типографию не хотел, с самого вечера не хотел, вот… Судя по всему, в эту ночь еще кого-то арестовывали, так как в канцелярии люксембургской тюрьмы, не смотря на неурочный рассветный час, царила суматоха. Служащие и жандармы сновали туда-сюда, по углам слышался взволнованный шепот. Приосанившийся Демулен решил было, что вся эта бурная деятельность вызвана его несправедливым арестом. Но вскоре вынужден был с досадой убедиться, что на него если кто и обратил внимание, то только один из клерков, велевший сопровождавшим Демулена жандармам запереть арестованного в соседней комнаты, ибо работы в связи с… (тут служащий благоговейно понизил голос, и Демулен не расслышал фамилии) ну совершенно невпроворот, и оформить поступление нового заключенного удастся через час, не раньше. Сдав Демулена с рук на руки тюремным служащим, жандармы куда-то ушли. Разговаривать с тюремщиками Камиль счел для себя унизительным, и гордо молчал до тех пор, пока до него не дошла очередь. Было уже девять утра, когда взлохмаченный клерк с покрасневшими от бессонницы глазами записал имя Камиля Сульпиция Демулена, 34 лет в большую пыльную книгу, и только тогда измученного ожиданием и неизвестностью журналиста снова обступили конвоиры и препроводили на один из верхних этажей бывшего Люксембургского дворца. Камиль устал. Устал ждать, устал бояться, устал терзать себя тысячью подозрений и самых фантастических предположений. Шагая по дворцовому коридору к своей будущей камере, он как во сне слышал доносящийся из-за неплотно притворенной резной позолоченной двери раскаты знакомого зычного голоса. Лишь почти поравнявшись с дверью, он узнал говорившего. Безумная надежда немедленно придала ему сил: - Жорж! ЖОРЖ! На помощь! Меня хотят посадить в тюрьму!

Дантон: Снисходительно объяснявший Фабру, сколь незначительна и курьезна постигшая их неприятность, Дантон вдруг подскочил, услышав знакомый голос. - Верховное Существо меня побери, это же наш Камиль! С неожиданной для своей комплекции быстротой Дантон из камеры бросился в коридор. И там увидел несчастного, напуганного Демулена в сопровождении конвоя. - Люси! Неужели они и тебя не пощадили?! О мерзавцы!

Камиль Демулен: - Жо-орж! - При виде могущей фигуры Отца Нации давно сдерживаемые слезы хлынули потоком. - Жорж, заб-бери меня отсюда. Я н-не знаю, что произ-зошло, я хочу видеть Робеспьера, а его отказываются поз-звать! Демулен не задумывался над тем, что Дантон делает на тюремном этаже. Хотя раньше за Жоржем не водилось привычки проводить утренние часы в подобном месте.

Дантон: Дантон властным жестом отстранил конвоиров, и те, как ни странно, повиновались. - Видеть Робеспьера? - переспросил он горько. - Я бы тоже с у довольствием его повидал. Я бы его взял за жабры, мразь такую, треснул бы об стенку и вышиб из него его гнилой душок... Ладно, меня, ладно, Фабра, но за то, что он упрятал в тюрьму тебя, не пожалел, гадина такая, его убить мало! Жандармы старательно делали вид, что ничего такого не слышат. - Ладно, Люси, - продолжал Дантон, успокоившись, - вытри слезы. Сейчас время быть сильными. Все образуется, вот увидишь.

Камиль Демулен: Демулен растерянно хлопал мокрыми от слез глазами. - Я не п-понимаю. Что ты такое гово-рришь про Робеспьера? Нет, я видел нап-писанный его рукой ордер, но, но... - Камиль снова начал бормотать что-то про ужасное недоразумение, но взглянул на рассеяно-сочувственное лицо Дантона и начал медленно сползать по стенке. - Ты х-хочешь сказать, что М-макс ДЕЙСТВИТЕЛЬНО приказал всех н-нас арестовать и казнить? Страшная догадка, которую он гнал от себя с того самого момента, как на пороге типографии появились солдаты, начинала принимать обретать форму. - Нет, - простонал несчастный. - Это слишком страшно, чтобы быть правдой.

Дантон: - Ты меня удивляешь, право, - сказал Дантон, неуклюже, но старательно похлопывая журналиста по плечу в знак поддержки и утешения. - Если не Робеспьер затеял этот дурной спектакль, то кто ж еще, по-твоему? Или ты еще не понял, на что способен этот человек? Пойдем, Люси, - он обнял Камиля за плечи и потащил в камеру, занимаемую Фабром, - там наш Эглантин сидит, у него, наверное, найдется для тебя глоток вина, а нет, так ребята сбегают, - Дантон взглянул на жандармов, словно те и впрямь были приставлены к ним лишь для того, чтобы бегать за выпивкой. - Тебе надо выпить и успокоиться.

Камиль Демулен: Но Демулен только судорожно цеплялся за рукав Дантона. - Жорж ты не понимаешь. Он мог бросить в застенок тебя, Фабра, других.... - Камиль с детской непосредственностью совершенно не заботился о том, какое впечатление могут произвести его слова. - Но он не мог п-приказать арестовать м-меня! Я н-не мгу объяснить, откуда я это знаю... - щеки журналиста залил жаркий румянец, - но со вчерашнего вечера это совершенно невозможно. М-мы, мы с ним сегодня... Камиль снова замялся. - В об-бщем, ночью мы помирились. А он взял, и арестовал меня, - с обидой закончил свое выступление Камиль, кивая хозяину камеры и с ногами забираясь на его постель.

Дантон: - Помирились они, - хмыкнул Жорж презрительно. - Камиль, ты вчера родился, что ли? Ты что, не знаешь Робеспьера? Я уверен, он помирился с тобой специально, чтобы усыпить возможные подозрения.

Камиль Демулен: Глаза Демулена немедленно наполнились слезами, и он с горестным воем повалился на фаброву постель. - Это слишком жестоко! Предатель, П-предатель! - твердил Демулен, судорожно прижимая к себе подушку. А ведь несколько часов назад он вот так обнимал Макса. - А ведь он еще не х-хотел меня отпускать, г-говорил, чтобы я не ходит к тебе прошлой ночью, - бессвязно бормотал Камиль.

Эглантин: "Сцена вторая, явление первое - "Те же и Камиль Демулен в истерике", - при появлении рыдающего журналиста и его конвоя Фабр отступил к стене, сунув руки в карманы сюртука и спокойно, даже несколько отстраненно созерцая происходящее. Камиль скорчился на его постели, хныча в подушку - Эглантина всегда поражала двойственность натуры Демулена, безрассудно смелого в своих статьях или под тысячами чужих взглядов, но совершенно терявшегося в повседневной жизни. Если только кто-нибудь не указывал Камилю, что делать, о чем думать и куда идти нынче вечером. За всю свою жизнь Камиль наверянка ни разу не оказывался за решеткой, иначе сразу бы уловил разницу между Люксембургом и настоящей тюрьмой вроде Консьержери. Но Камиль сейчас мог только рыдать, оплакивая свою судьбу, бормоча что-то насчет того, что Максимильен обманул его, нарушил собсвтенные обещания, что его, Камиля, здесь не должен быть, что это недоразумение, чудовищная ошибка... Камиля хотелось одновременно и пожалеть, и наорать на него, чтобы пеерстал вести себя, как слезливая воспитанница пансиона для благородных девиц. Чтобы наконец открыл свои зареванные глазки и усвоил, где его враги, а где друзья. Вместо этого Эглантин нехотя оторвался от стены и направился к дверям. Стоявшие в коридоре жандармы с интересом заглядывали в дверь, следя за камилевой истерикой и перешептываясь. Перешедшая из рук в руки ассигнация - и спешно доставленная из буфета на первом этаже бутылка, чудом уцелевшая в винных подвалах Люксембурга. Дверь в комнату-камеру закрылась. Не стоит плодить сплетни о том, что Камиль Демлуен ревет, как обиженная девчонка. Фабр откупорил бутылку, наплескал в бокал коньяку, подошел к постели и довольно резко потярс лежавшего ничком человека за плечо. - Хватить рыдать. Подушку промочишь, а мне на ней еще спать. Выпей и привыкай к тому, что мы тут на какое-то время задержимся. Интересно, - вполголоса обратился от к хмурому Дантону, - что так Макс наобещал нашей певчей птичке?

Дантон: - А что всегда обещает Макс? - огрызнулся Дантон. - Всеобщее счастье в самом ближайшем будущем, мир во всем мире, милость Верховного Существа, любовь и дружбу до гроба, прекращение террора, возобновление "Старого Кордельера"... А кое-кто слушает, развесив уши, а потом еще удивляется и плачет, когда Макс не просто не исполняет обещанное, а поступает ровно наоборот!

Эглантин: - В таком случае ты противоречишь сам себе, - невесть почему на Фабра нашло злое упрямство. Он всунул бокал приподнявшемуся Камилю, отчетливо услышав, как стучат о стекло зубы, и отступил назад. Машинально обхватив себя ладонями за локти, создавая себе непрочное укрытие, из которого можно было бросить вызов миру. - Если Максимильен без зазрения совести может обмануть Камиля, что ему мешает обмануть тебя? Обмануть весь Конвент? Состряпать и предъявить нашим бараноообразным депутатам доказательства твоей измены делу Республики, которые позволят им лишить нас этой пресловутой депутатской неприкосновенности и передать нас как обычных обвиняемых в нетерпеливые ручонки обвинителей и дознавателей во главе с Вадье и Тенвиллем? В сложившейся ситуации я бы не рассчитывал на лучшее - тем более, на пресловутый гнев народа - а исходил бы из худшего. Он исподлобья взглянул на Дантона, ожидая ответа. Это было их давнее противостояние, в котором Эглантин добровольно исполнял роль "адвоката дьявола". Только из развлечения и безобидной словесной дуэли оно сейчас становилось чем-то бОльшим, репетицией грядущей свары в Конвенте.

Камиль Демулен: Встрепанный и несчастный Камиль покорно отхлебнул коньяка. - Он не мог так со м-мной поступить! - снова всхлипнул Демулен. - Ордер был подписан не п-позднее вчерашнего утра, - он начал размышлять вслух, - а часов с четырех пополудни и почти до рассвета я неотлучно был рядом с ним... И за все это время ни единым словом или взглядом... О, лицемер! - не обращая внимания снова поскучневшее выражение лица Фабра, Камиль опять ударился в слезы пополам с пафосом. - Лицемер! Все это время, что ты расточал м-мне свои сладкие речи, мой смерт-тный приговор лежал у тебя за пазухой! О, подлость, достойная античных тиранов... - Камиль на секунду умолк, сосредоточенно хмуря брови. - Кстати, граждане, - спросил он совершенно другим тоном, - кого из персонажей "Сравнительных жизнеописаний" уместно привести здесь в пример?.. Сулла не подойдет. Брут? Ммм... Н-нет, тоже не очень... Озабоченный новой проблемой, Камиль нахмурил брови и сосредоточенно шевелил губами.

Эглантин: - Наглядное свидетельство воздействия хорошего королевского коньяка на мыслительные способности журналиста-республиканца, - тихонько и ехидно хмыкнул Эглантин. - Такой подход к делу мне нравится гораздо больше. Камиль, а Камиль, открой великую тайну - а каким это манером ты умудрился почти полдня провести с Неподкупным, да еще и неотлучно? Да еще он расточал тебе всякие разные речи и комплименты? А, Камиль? Ну-ка признавайся. Последняя ваша встреча, помнится, закончилась тем, что тебя вышвырнули из кареты Макса прямиком на площади Революции.

Камиль Демулен: Погрузившийся в мир античных героев в поисках подходящего аллегоричного злодея, Камиль весьма неохотно вернулся к действительности. - Что? Н-надо б-было, и провел... - туманно поведал Фабру Демулен. - Только, только... - на глазах журналиста опять навернулись слезы, - Это было так подло!!! Я ему поверил, поверил, что он хочет со мной помириться, пошел навстречу, пожертвовал... - Камиль на минуту запнулся, - гм-гм, газетой... А он...

Дантон: - Не каркай, - бросил Жорж Жак Фабру. - Робеспьер может обмануть наивное дитя вроде нашего Камиля, но целому Конвенту ему не запудрить мозги, вот увидишь. Или эти люди - самоубийцы, все поголовно. Они не позволят нас перерезать. Ты слышишь, Камиль? Все будет хорошо, - Дантон встряхнул журналист за плечо. - Прекрати истерику, или ты хочешь, чтобы всем стало известно о твоем недостойном поведении в тюрьме?

Камиль Демулен: - А какая теперь разница? - ныл Демулен, цепляясь уже за Жоржа. - Мы все наверняка умрем, но все равно, мне хуже всех. Птому, что вас всего лишь арестовали, а меня еще и п-предали. Вам не понять... Он действительно не мог рассказать подробностей. Хотя в какой-то момент его обуревало желание пожаловаться, и подробно, минута за минутой, выложить сотоварищам по несчастью все, что происходило и говорилось между ним и Робеспьером вчера ночью. Выработанным годами чутьем охотника за сенсациями он знал, что его откровенность даст в руки Дантону великолепное оружие против Робеспьера, ежели им доведется схлестнуться в словестном поединке на трибуне. Но Демулен молчал и только горестно вздыхал. Каким бы лжецом и предателем не был Макс, какие бы низменные цели он не преследовал, но минувшая ночь стала для Камиля глотком свежего воздуха, мгновением счастья, пускай таким коротким и так страшно оборвавшимся... Но эти воспоминания принадлежали только ему. И он не собирался отдавать их на поругание кому бы то ни было. И Жоржу он ничего не расскажет. Хотя мог бы, хотя понимает важность имеющихся у него улик.

Эглантин: - Мы все умреееем, мы все умрееем... - с классическим подыванием трагика поддержал страдающего и стенающего Камиля Фабр и тут же вернулся к своей обычной манере разговора: - Для истории, который ты так поклоняешься, отчего-то имеет большое значение, как именно мы умрем. И про тебя запишут: рыдал до последней минуты, взывал к Неподкупному и твердил, что это чудовищная ошибка, всего его предали... Обидели детку, отняли игрушку. Фу, Камиль. Смотреть противно. То, что тебя арестовали - трагедия. А нас - так и надо. А я, между прочим, вообще тут не при чем. Газету я не издавал, Компанию честно распустил, хотя сердце и кошелек кровью обливались. Меня-то за что?

Камиль Демулен: - А ты... - указующий перст был обвиняюще направлен в сторону Фабра. - Ты даже сейчас надо м-мной издеваешься!, - догадался Камиль. - Когда мне так плохо и больно! Ты стал совсем бессердечный... Жорж! Ну хоть ты ему скажи, чтобы перестал так шутить...

Эглантин: - Кто шутит? - Эглантин оглянулся с таким видом, будто намеревался немедля вызвать неведомого шутника за своей спиной на поединок до первой крови. - Я-а? Камиль, ты меня с кем-то путаешь. Я всего лишь жертва безжалостного правосудия и по этому поводу серьезен, как надгробие твоей будущей могилы. Кроме того, бессердечен не я, а ты. Ты променял нас, своих друзей, на общество Максимильена и девицы Дюпле, ты согласен с тем, что наше место - за решеткой, ты так выразительно страдаешь, что так и хочется дать тебе пинка, и ты еще смеешь обвинять нас в бессердечии! Хороший вышел экспромт. Публика бы одобрила.

Камиль Демулен: Испуганный Камиль разом заткнулся, забился в угол и съежился там, только влажные от слез глаза блестели оттуда жалобно и укоризненно. - Не смей так говорить! Ты ничего не понимаешь! А я не скажу, как все было на самом деле, не надейтесь! Ну же, что стоишь? Давай, бей меня...

Эглантин: - Ну, если ты так настаиваешь и полагаешь, что заслужил... - Эглантин пожал плечами. Обошел кровать, постоял рядом с испуганно зыркающим Демуленом, словно прикидывая что-то и прицеливаясь. Вскинул длинную ногу в разношенном, одолженном соседками Беатрис сапожке с медной пряжкой, и аккуратно, но сильно пнул Камиля пониже спины. Символически, проворчав: "Снеси этот удар - и не единого больше". Журналист слетел на пол - не от силы удара, больше от неожиданности. Наблюдавший за приятелями Жорж Жак только утробно хрюкнул. - Все, доволен? - поинтересовался Фабр. - Скажи спасибо, что это был я, а не Жорж Жак, иначе тебя снимали бы с веток вон того каштана за окном. Да, вот такой я друг. Будет тебе хлюпать носом и страдать. А что ты там вытворял у Дюпле, ты и сам разболтаешь. Потому что у тебя язык без костей, и ты совершенно не способен удержать его за зубами.

Дантон: -Ну хватит, прекратите оба! - скомандовал Дантон. - Опять начали собачиться! Даже в тюрьме, перед лицом общей опасности. Вы хотите выбраться отсюда или нет? Если да, то мы должны держаться друг за друга. Друг за друга, Камиль, а не за Робеспьера, я понятно выражаюсь?

Камиль Демулен: Камиль молча поднялся с пола. Губы журналиста снова обиженно задрожали. Он вовсе не хотел, чтобы его били. Более того, он был свято уверен, что после его великодушной жертвы Фабр раскается в своих словах, будет извиняться и утешать его... Но не тут-то было. Бросив на Эглантина такой взгляд, что совесть проснулась бы и у трухлявого пня, Демулен подсел поближе к Дантону. Уж здесь-то Фабр не посмеет его тронуть. - Х-хорошо, Жорж. - Камиль рукавом вытер лицо. Постепенно злость и обида на предателя вытесняли его собственное горе. Робеспьер не имел права так с ним обращаться!

Дантон: - Вот так-то лучше, - одобрительно хмыкнул Жорж Жак. - Люси, ты завтракал? Тебе не мешало бы подкрепиться, сразу настроение улучшится.

Камиль Демулен: - Нет, - вымученно улыбнулся Демулен, впервые обратив внимание на накрытые салфеткой миски и кастрюльки - остатки фаброва завтрака. - Не уж-жинал и не об-бедал.

Эглантин: - Должно быть, Камиль был так ужасно занят, что у него не хватило времени поесть, - съязвил Фабр. - Или он довольствовался обещаниями Макса. Наилучшая разновидность обеда - легка в приготовлении, ровным счетом ничего не стоит и подается в огромном количестве. Тем не менее, он опять отправился в коридор, договариваться с надзирателями насчет еще одной порции для голодающей звезды французской журналистики. Жалеть Камиля и сочувствовать ему Эглантин не собирался - по крайней мере, сейчас. Чем быстрее Демулен уразумеет, что происходящее - не шутка, тем лучше для него. Больше никто не будет прощать Камилю его выходки всего лишь за красивые глаза и тот факт, что двадцать или пятнадцать лет тому он учился в одной школе с будущим Неподкупным. И все-таки, что же Камиль делал на улице Сент-Оноре, да еще почти весь день?

Дантон: Дантон меж тем смотрел на часы. - Фабр, у тебя есть бумага и чернила? Когда накормишь нашего птенца, надо будет набросать кое-какие тезисы. Мне кажется, нас должны в скором времени вызвать в Конвент, так надо хоть придумать. о чем мы будем там говорить.

Эглантин: - О погоде, прекрасная тема и никогда не приедается... Да есть у меня бумага, не беспокойся. У меня всегда все есть, только я вот не понимаю, почему именно я должен обо всем заботиться - о чернилах для тебя и пище телесной для Камиля... Камиль, не чавкай, это неприлично. Демулен вообще-то не чавкал, но от столь нахального замечания подавился и раскашлялся. Фабр заботливо стукнул его по спине, вытащил из ящика нарядного столика несколько листов бумаги и шлепнул их перед собой. - Итак, сограждане, нынче великолепная погода, апрель, то бишь жерминаль, природа стремится к обновлению и гражданин РОбеспьер тоже - сегодня он зеленее, чем обычно - а кое-кому ужасно не хочется умирать.... Хорошее начало, Жорж?

Дантон: - Не поясничай, Фабр, - скривился Жорж Жак. - Я понимаю, что трудно удержаться, но хотя бы раз в жизни постарайся. Давайте подумаем, какие обвинения нам могут предъявить? Контрреволюцияю и роялизм - вряд ли, это только людей смешить. Скорее всего, опять поднимут дело твоей Ост-Индской компании, Фабр.

Эглантин: - Я не паясничаю, - серьезно откликнулся Эглантин. - Я так живу. Камиль рыдает, ты бросаешься в бой, а я острю к месту и не к месту... Далась всем эта несчастная Компания. Кстати, во время моей краткой стычки с гражданином прокурором Тенвилль помахал передо мной тем злосчастным Декретом, писанным на колене левой рукой, и протоколами допросов со-директоров, которые уже угодили в колесо правосудия. Жаль, я не сумел толком прочитать, что в них говориться. Шабо, похоже, сдает всех и вся, путая правду с вымыслом и то, что было, с тем, чего не было. Тенвиллю, похоже, поручено обвинить меня во взяточничестве, с тем, чтобы протянуть ниточку к тебе, Жорж, и попытаться доказать, что неправедно отнятые у народа деньги были потрачены на любезный твоему сердцу контрреволюционный заговор. Жорж, а Жорж, только между нами - правда, что под шкурой истинного республиканца ты на самом деле матерый роялист? Ты способствовал побегу Луи Бурбона и строил планы по спасению мадам Антуаннет из Консьержери, ну признайся же!

Камиль Демулен: Только приступив к завтраку, Камиль понял, как он был голоден. Лишь прикончив последнюю куриную ножку и облизав с пальцев остатки жира, он прислушался к разговору. И разговор этот ему не понравился: - Разумеется, больше всего об-бвинений достанется мне, - посетовал он. - Я (впрочем, как и Жорж) был близко знаком с М-мирабо и Лафайетом. Я не одобрял расправы над жирондистами и не стеснялся говорить об этом вслух. А еще моя г-газета. Особенно сегодняшний номер... Ну почему, почему солдаты не явились на полчаса позже! Я бы успел сжечь тираж! Подробно перечисляя улики против себя, Камиль испытывал какое-то болезненное удовольствие. Вот, нате вам. Да что по сравнению с этим Ост-Индская компания?

Эглантин: - Какой такой "сегодняшний номер"? - вместо того, чтобы записывать предполагаемые тезисы оправдательной речи, Фабр пытался нарисоватьна листе карикатуру на Дантона и Робеспьера - бык, наступивший копытом на хвост некоей помеси жабы и ящерицы в парике и очках. - Камиль, а ты вообще о чем, душа моя? Тебе ж вроде запретили издавать газету... Камиль, ты что вообще затеял, умница ты наша?



полная версия страницы