Форум » Дело Дантона (игра завершена) » 094. 15 жерминаля. Казнь. » Ответить

094. 15 жерминаля. Казнь.

Верховное Существо: Переход из темы 093. Консьержери, камера приговоренных, перед рассветом 15 жерминаля Едва приговоренные забрались в телегу, как ворота Консьержери распахнулись перед ними. Гулко погрохотав под арочными сводами, повозка выкатилась на улицу. Запряженные в ней меланхоличные лошадки без понуканий возницы привычно свернули в нужном направлении. В сторону площади Революции.

Ответов - 88, стр: 1 2 3 All

Дантон: Данто обернулся со своим обычным благодушным видом. - Ну, что? Не волнуйтесь, скоро ваша очередь.

Эро де Сешель: Сешель вернулся к иронии - своей обычной маске, с которой давно сроднился. И которая могла свидетельствовать как о неискренности, так и о чистосердечии - хотя окружающие и не всегда замечали разницу. - Какая жалость, мы лишены даже дружеских объятий на прощание! Что за дикая страна!..

Лазар Карно: Лазар продолжал взирать на осуждённых дантонистов, среди которых он отметил наличие бывшего коллегу по КОСу Эро де Сешеля, бывшего аристократа. При этом Карно усмехнулся. Повидал он на своём веку немало аристократов и немало. Среди них всякие встречались. Например, такие, как де Сад, который был принял революцию, но был арестован за нарушение моральных и нравственных норм. Всё же революция не означает полныйразрыв с прошлым. и если кто-то думает, что всё дозволено, они глубоко ошибаются. Вообще, Карно считал личную жизнь достоянием одного человека, но не всех. Это было бы неприлично ужасно. Карно глубоко презирал Колло и Фукье за их аморализм, но они хотя бы не писали книг о своих любовных похождениях. С последним сейчас надо было дружить и дружить крепко. Карно переживал, что несмог уберечь от тюрьмы Лавуазье, гениального химика. Шенье можно попробовать спасти, хоть он и роялист. Но Карно слишком любил его стихи. И был готов сделать для него что-нибудь, чтобы он жил. Луиза была почти спасена. Завтра она уедет к родителям по охраной солдат. Карно вздохнул и снова обратил взгляд на Дантона. Рядом с ним он приметил и фигурку Камиля Демулена. Карно улыбнулся. "Не помог тебе твой Макс!" - злорадно подумал он про себя.

Камиль Демулен: На эшафоте заканчивались последние приготовления. Камиль старался отвернуться, чтобы не видеть этого тягостного зрелища, но не мог отвести глаз. Он как зачарованный смотрел на Сансона, с помощью ассистента укладывающего на доску первого из приговоренных. Камиль не смог различить лица несчастного, а обрезанные волосы и простая белая рубашка не способствовали опознанию. Возникла небольшая заминка - пока двое доброхотов заботливо пододвигали поближе к гильотине корзину в еще чистыми сегодня опилками. Демулен проводил взглядом эту пару, когда под одобрительные выкрики толпы они возвращались на зрительские места - дородная матронна и совсем еще зеленый мальчишка. Добрые патриоты... Отвлекшись, Камиль пропустил момент, когда палач быстро отпустил веревку. Только дружный вздох, разом исторгнувшийся из сотен глоток, заставил его обернуться. Все было уже кончено, и вокруг гильотины вновь суетились заплечных дел мастера, сами того не подозревая милосердно загораживая от Дантона и его спутников происходящее на эшафоте. Камиль запоздало побледнел и отвернулся.

Дантон: Дантон равнодушно смотрел в сторону и даже не переменился в лице, когда раздался глухой удар, знаменующий первую смерть. -Какая гнусность - заставлять нас ждать здесь! - процедил он сквозь зубы.

Камиль Демулен: - Полагаешь, это сделали специально? - голос Демулена звучал напряженно и как-то неестественно. Он отчаянно боролся с подступающими к горлу рыданиями.

Дантон: Дантон покосился на Демулена. Тот был в который раз за прошедшие часы близок к истерике, а истерики у него следовало не допустить любой ценой. Поэтому он как следует обдумал ответ, прежде чем дать его: - Специально, Люси. Они хотят лишить нас мужества, но им это не удастся!

Эро де Сешель: «Сабельный удар», - вдруг подумалось Эро. О богиня Разума, какой сабельный удар! Если по точности и быстроте такое сравнение и было возможно, то не по звуку… Нечто рокочущее и постепенно набирающее силу… потом глухой звук и все. Мари-Жан закрыл глаза; голоса слышались как во сне. Любопытно, абсолютная темнота - это как? Он никогда не задавался этим вопросом, но внезапно это стало чуть ли не насущно важным. Что он увидит… после? Ничего? А может быть, он узрит таинственного Духа Земли или иные силы матери-природы? Или же ничего из этого, но сонмы ангелов, будто иллюстрацию к Святому Писанию?..

Камиль Демулен: - Пусть это поскорее закончится... - чуть слышно пошептал Камиль, из-под полуопущенных ресниц разглядывая свои туфли. Разом навалилась усталость и глухое отчаяние. Ничего не будет. Теперь точно ничего не будет впереди. Только небытие. Осталось уже совсем немного.

Руаль Шалье: В пучине взволнованной толпы, прижавшись к чёрному фонарному столбу, стояла девушка, одетая в тёмно-зелёное платье, на вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Она не знала, что заставило её прийти сюда. Возможно, это было своеобразной попыткой наказать саму себя за событие, происшедшее вчера (неужели лишь вчера?), а может, желанием последний раз увидеть этих несчастных людей, убедившись, что того, кто ей столь дорог, там нет… Она и сама не знала. Девушка, как зачарованная, смотрела на эшафот, не отрываясь и не моргая. Даже после того, как с глухим стуком опустилось тяжёлое лезвие и голова осужденного скатилась в корзину, она не нашла в себе сил закрыть глаза или отвернуться, лишь плотнее прижалась к холодному чёрному железу.

Лазар Карно: Первый.... Нож гильотины в мгновение секунды отправил в корзину первую голову. Вокруг Лазара раздался вздох, исшедший от сотенн людей. Чтож, кульминация этой пьесы началась. Скоро всё будет кончено. Дантон будет казнён. Всех их казнят. Лазар чуть улыбнулся и продолжил наблюдать за гильотиной. Краем глаза он смотрел на толпу. Сочувствующих он пока не замечал. Рядом с ним находился Тибо, которому было приказано смотреть на эту толпу во все глаза. Анри Лазхар в этом вопросе не доверял - этот молодой парень, который страшно гордился своим мундиром, был охоч до женского пола и в толпе он предпочитал высматривать не подозрительных, а красивые женские личики. Вот и сейчас он занимался именно этим. Лазар переключился ненадолго на Анри. Негодник уже успел присмотреть себе в толпе красотку. Так и есть. Внимание молодого донжуана привлекла девчонка в зелёном, стоявшая у фонаря и смотревшаяна эшафот. Лазар улыбнулся и снова переключил свой взгляд в сторону гильотины. А с Анри он ещё поговорит.

Эглантин: "Лучше бы они не приходили. Лучше бы не рисковали понапрасну. Лучше бы ты не высовывался и оставался на своем месте. Лучше бы не водил дружбу с людьми народе Жорж Жака и Камиля, не пытался бы прыгнуть выше головы, друг мой. Может, прожил бы дольше. Хотя на хрена тебе бы сдалась такая жизнь, спрашивается?" Фабр узнал тех людей на перекрестке - или думал, что узнал, теперь это больше не имело значения. Кто-то из тех, с кем он провел вместе несколько лет, удивляя и забавляя огромный город с шатких деревянных подмостков. Кто-то, у кого достало мужества не отказаться от него. Их маленькое актерское братство, всегда в одиночку против всего света, всегда с высоко поднятой головой и улыбкой. Что-то умерло внутри него, подернулось холодным и скользким льдом, угасло, как светильник на ветру. Веселый, жизнерадостный огонек, согревавший его жизнь и жизнь окружающих, померк. Эглантин больше не переругивался с толпой, не задирал окружающих, не пытался язвить и пикироваться со спутниками. Даже первый глухой удар ножа гильотины, отсекший чью-то голову, не заставил его вздрогнуть и невольно посмотреть туда, где возвышалась узкая темная тень Всеобщей Вдовы. Ему почему-то захотелось помолиться, да только, как назло, он не мог вспомнить ни одной молитвы. Всю сознательную жизнь он бравировал своим неверием и атеизмом, а теперь, когда в кои веки умирающему человеку захотелось поговорить с Господом, у него и слов подходящих не нашлось. Ну и ладно. Все равно скоро все будет кончено. И, если в этой толпе толкаются сейчас его знакомые, они скажут, что бывший фигляр до конца оставался спокойным... даже равнодушным. Ему не сломать этой стены. Жаль только Беатрис - он не сумел оставить ей ничего, кроме мечтаний и нескольких исписанных листков, и покинул ее в тюрьме. Может, ей все-таки удастся проскользнуть между революционными жерновами, не так уж она и виновата перед Республикой... Впрочем, сейчас невиноватых нет. Всякий в чем-нибудь да виновен. Хотя бы в том, что умудрился жить в эти суматошные и кровавые времена. Он повернул голову - посмотреть, что творится на эшафоте с гильотиной - и не ощутил ничего. Ни страха, ни печали, ни сожаления. "Я высохший лист на ветру, вылущенный орех, пустая раковина, в которую напрасно дует ветер. Меня уже нет. Меня больше нет".

Верховное Существо: На эшафот возвели очередного приговоренного. Безвольно обмякшего человека как куклу привязали к доске, закрыли деревянный "ошейник"... Лезвие упало. Все заняло не более трех-четырех минут.

Лазар Карно: Ещё один... Ещё один человек распрощался с жизнью и головой. Сансон разогревал публику аперетивом в виде малозначимых приговорённых,чтобы потом подать им на сладкое,вкачестве десерта Дантона и его товарищей. Лазарулыбнулся, подумав об этим. Франция стала Римом - здесь хватало зрелищ, правда, не хватало хлеба и приходилось зрелищами имитировать хлеб. Лазар снова улыбнулся. Это сравнение ему очень понравилось. Интересено, а что думает по этому поводу любитель античности гражданин Демулен? Затем ненадолго он отвлёкся на дела. После казни Лазар планировал найти Сен-Жюста и передать ему одну очень интересную бумагу, переданную ему сегодня через дежурного адьютанта. Решив этот вопрос, Лазар снова обратил взор на эшафот.

Эро де Сешель: Мари-Жан наконец выбрал себе подходящий объект для наблюдения - статую Свободы. Она и ужасное сооружение неподалеку - дивное соседство! Сегодня торжествует гильотина, неужели Свобода переварит эту кровавую дань?

Камиль Демулен: Первая телега стремительно пустела. Куда быстрее, чем желал Камиль. Когда последний из осужденных, поддерживаемый палачом неловко и неуклюже поднялся на эшафот, Делулен судорожно втянул в себя воздух. Он крепился изо всех сил, но затылок все равно будто сдавило стальным обручем. - Этого не может быть... - беспомощно прошептал он.

Эглантин: - Конечно, не может. Это все тебе снится, - не зло, но скорее равнодушно отозвался Фабр. - Скоро ты просто заснешь... и проснешься где-нибудь в другом месте. Надеюсь, там будет лучше, чем здесь. Толпа вокруг колыхалась, гвардейцы отпихивали подошедших слишком близко граждан, помощники гражданина Сансона наскоро отмывали помост и посыпали землю под эшафотом свежими опилками. Поднятое вверх лезвие уже не блестело, оно было все в мутно-грязных разводах.

Лазар Карно: Лазар пригляделся - очередь подходила к десерту, то бишь, к дантонистам, а именно к Дантону, Эро де Сешелю, Фабру и Камилю. Надо запомнить их последние слова, наверняка, они будут дойстойными их. Про Дантона Лазар был уверен, что он обязательно скажет что-нибудь этакое, сильное, как и всегда. И его смерть он хотел зреть ещё и по этой причине. Не каждый день, чёрт возьми, гильотинируют таких людей!

Верховное Существо: К телеге, в которой сидела главная четверка приговоренных, подошли жандармы. -Спускайтесь, граждане, - негромко сказал один из них. Сходить на землю со связанными руками было неловко, и жандармы поддерживали осужденных с какой-то трогательной заботливостью, абсолютно неуместной при нынешних обстоятельствах (казалось бы, какое имеет значение, если кто-то упадет и ушибется), но никак иначе они не могли выразить свое сочувствие и уважение.

Лазар Карно: Итак, вот и пришла очередь дантонистов. Жандармы подошли к телеге и начали сгружать оттда приговорённых. На Лазара навеяло что-то философское, он размышлял о превратностях судьбы, о жизни, смерти. Sic transit gloria mundi - сказал кто-то из древних. Ещё недавно Дантон кричал с трибуны свои пылкие речи, а теперь его ведут на заклание, ведут наказнь, котораянавсегда закроет этот фонтан красноречия.

Эро де Сешель: ...Мари-Жан аккуратно поставил ногу на ступеньку лестницы, приставленной к телеге, и спустился с застывшим на лице выражением приветливого спокойствия. Кивнув жандарму, подавшему ему руку, словно почетный гость на банкете, он сделал шаг вперед - и вот тут почувствовал, что у него закружилась голова.

Камиль Демулен: Секунды ускорили свой бег. У Камиля от ужаса подкашивались ноги, и только благодаря заботам жандарма он не рухнул на мостовую подобно сломанной кукле. Эро направился к лестнице первым. И Демулен испытал не благодарность за еще несколько минут жизни, а зависть - для Эро скоро все закончится, а ему еще предстоит новая пытка - видеть, как умирают друзья. Эта постыдная слабость длилась всего всего лишь секунд. Камиль вздохнул. Пусть им будет легче, чем ему.

Эглантин: За время пути связанные руки затекли настолько, что он уже почти их не чувствовал - ни пальцев, ни запястий. Фабру предстояло спускаться из повозки следом за Эро - и он подошел к короткой лестнице, уклонившись от протянутой ему руки жандарма. Он не хотел, чтобы к нему прикасались, чтобы разрушали ту невидимую стеклянную стену, которую он возвел вокруг себя, отгородившись от мира. И три ступеньки короткой лестницы он преодолел прыжком - неловким, но прыжком, едва не подвернув ногу на булыжниках. Теперь они находились в тени эшафота и Вдовы Гильотен, она возвышалась над ними, им оставалось пройти несколько ступенек вверх, на помост. Блаженное бес-чувствие все еще не оставляло его, хотя и опасливо звякнуло - когда стоявший в паре шагов от него Эро как-то странно и грузно качнулся, сперва назад, а потом заваливаясь набок...

Эро де Сешель: Приблизившись к эшафоту, Эро де Сешель отчетливо почувствовал запах крови - запах своей скорой смерти. Как ни отмывали помост и сколько бы ни сыпали опилок под него - эта мера была действенной лишь относительно. И дощатый помост выглядел не менее зловеще. Кажется, он в самом деле решил потерять сознание вот сейчас? Как не по-аристократически - или наоборот? - подумалось с привычной самоиронией. Эро оперся на Фабра и перевел дыхание, замерев на несколько мгновений. - Право, не смотрите не меня так!.. Здешний воздух не вполне мне по душе - совсем не для прогулок! - негромко сказал он и, не промолвив более ни слова, пошел к эшафоту.

Лазар Карно: Итак, первым на эшафот взошёл Эро де Сешель, бывший коллега Лазара по КОСу, бывший аристократ... Бывший, одним словом. Дантонист, умеренный. Контрреволюционный элемент. И без минуты покойник. Что можно сказать о нём? Его чувство юмора было своеобразным. И многим не нравилось. и вообще, его образ мыслей, его манеры. Много чего. Вот уж кого Лазара было не жаль, так это его. Другое дело Дантон, несмотря на обстоятельства, Лазар всё же имелк нему некоторое уважение - а кто сказал, что врагов не надо уважать? Он был достойным врагом. И из третьего сословия. Не то что этот аристократ Эро. Тьфу! Лазар посмотрел на него и его лицо наполнилось презрением.

Эглантин: "Не надо. Пожалуйста, не надо. Не уходи". Идти Эро было всего ничего, несколько шагов и пяток ступенек по деревянной лестнице вверх, несколько шагов в коридоре оцепления, мимо странно молчаливой и притихшей толпы. И поздно уже кричать, поздно взывать к кому-то, проклинать или просить о милосердии, поздно вообще делать хоть что-то, остается только подниматься и опускаться вместе с колесом Фортуны, остается только смотреть вслед, осознавать свое полное бессилие, остается держать голову высоко поднятой и делать вид, что ты не капли не боишься смерти. Ведь пока ты есть - ее нет, а когда она придет - тебя уже не будет.

Эро де Сешель: Ноги налились словно свинцовой тяжестью - однако ему удалось взойти на эшафот ни разу не споткнувшись. Когда его стали привязывать к доске - Эро де Сешель не закрыл глаз, не закрыл и тогда, когда доска приняла горизонтальное положение, а на его шею упала вторая деревянная пластина с вырезанным полукругом и продольным разрезом. Поистине, удивительно простое и функциональное изобретение! И говорят, в высшей степени гуманное. Смежил веки он лишь в последние секунды. За что он умирает? Конечно же, за Республику. Пусть его идеалам и не суждено было воплотиться в жизнь. При его жизни.

Лазар Карно: Лазар сжал кулаки. Эро положили на доску и всё было уже готово. "Ну, ну же!" - твердил про себя Лазар. Он смотрел на это всё с каким-то азартом, с жестокостью что-ли. И это понятно - он солдат и кровь его не страшит, а только заводит, возбуждает... Лазар ждал с нетерпением, у когда нож упадёт и отправит в корзину негодную голову Эро де Сешеля, аристократа и бывшего члена КОСа, дантониста...

Эглантин: - Жорж, - Фабр оглянулся, невесть зачем окликая их павшего предводителя, понимая, что Жорж не в силах сейчас ничего сделать или помешать тому, что творится. Дантон стоял в повозке, на помосте суетились помощники Сансона, сам исполнитель казней стоял чуть в сторонке, положив руку на веревку, и человек там, под ножом - это был уже не Эро де Сешель, красноречивый и изящный любимец дам, а просто какое-то безымянное тело, жертва на заклание, и сейчас нож упадет вниз, так быстро, что не уловить глазом, и чужая жизнь кончится... Фабр не выдержал и отвел взгляд. Замерев в ожидании глухого стука, свидетельствующего о том, что Мари-Жана больше нет на этом свете. "Хорошо, что Беатрис не сумеет придти и увидеть это. Она бы не выдержала".

Верховное Существо: Дантон что-то пробурчал, нечто вроде "заткнись, Фабр" (в кои-то веки Дантона было плохо слышно!). Сансон дернул рычаг. Тоненький свист обрушившегося вниз лезвия, отвратительный хруст и глухой стук. В наступившей тишине - что-то вроде журчания воды. Это кровь лилась на деревянный помост.

Эглантин: "Я сейчас закричу. И наплевать, что там будет потом и что о нас станут думать потомки. Так нельзя. Нельзя так поступать с людьми, мы не заслужили, чтобы нас разделывали вот так, как туши на бойне..." Закричал не он - закричали где-то в толпе. Короткий вскрик женщины, истошный и обморочный - единственный вскрик, тут же затихший, словно кричавшей зажали рот. Возня на помосте - помощники Сансона поднимали ярмо и лезвие, снимали с доски обезглавленное тело, сбрасывая его в приготовленный казенный гроб из дешевых сосновых досок. Что Ж, по крайней мере Республика расщедрилась ради них на гробы, казненных "бывших" порой просто сваливали в телегу, путаницей окровавленных рук и ног, и в таком виде везли на кладбище, сбрасывая тела в ров, засыпая известью и наскоро торопливо прикрывая землей, словно стыдясь содеянного. - Р-руки прочь, - сквозь зубы прошипел Фабр, когда жандармы подтолкнули его в спину - туда, к пяти ступенькам и эшафоту. - Я пока еще в силах идти сам. Лучше уж туда и на тот свет, чем оставаться жить в этой стране... Последнюю фразу он сумел произнести достаточно громко, чтобы расслышали ближайшие из зевак. Оглянулся через плечо: побелевший, весь какой-то оцепеневший Камиль с остекленевшим взглядом, намертво прикипевшим к двум высоким столбам гильотины, и мрачный, как грозовая туча, Жорж Жак. - До свиданья, - невесть зачем произнес Фабр. - Нам было неплохо вместе... может, на том свете мы еще встретимся.

Дантон: - Прощай, Эглантин, - ответил Дантон, едва разжимая губы. - Обнять тебя не получится, дай хоть поцелую, что ли. Он шагнул вперед, широкими плечами оттолкнув жандармов, попытавших его остановить. - Дайте хоть попрощаться по-человечески, что ж вы за нелюди?!

Эглантин: - Они люди, исполняющие приказ... и не смей меня целовать публично, Жорж, иначе пропала не только моя жизнь, но и остатки моей репутации, - Фабр ужаснулся сам себе, дарованной невесть кем способности продолжать смеяться даже сейчас, когда ему оставались считанные мгновения жизни. Они как-то неловко столкнулись, Эглантин ощутил смазанное прикосновение сухих губ к щеке. Жорж был выше и куда крупнее его самого, и Фабр на долгий миг прижался лбом к его плечу, забирая с собой кусочек чужого тепла, кусочек надежды, которая помогла бы ему продержаться еще хоть немного - до того, как наступит финал последнего в его жизни представления. - А мы все-таки хорошо пожили, - пробормотал он. - Славно и весело. Не смотри мне вслед, не то я не выдержу и оглянусь. Не смотри, что из меня получится, ладно? Поддержи Камиля... Храни вас бог... или хоть кто-нибудь. Он отшатнулся, словно боясь утратить остатки сил, ослабеть, показать собравшейся на площади толпе свою слабость и свой страх. На них смотрели, смотрели со всех сторон, лезвие уже подняли вверх и закрепили, и с него смыли кровь Эро - оно было чистым и блестело на солнце.

Дантон: В эту самую минуту Дантон вдруг понял, что Фабр был, пожалуй, его лучшим другом. Раньше он как-то не задумывался об этом. Ну, кто такой Фабр д'Эглантин - секретарь, приятель, верный собутыльник. А теперь вдруг оказалось, что никого ближе у него не было... и не будет, но это как раз неважно, потому что и его самого скоро не будет. Жорж Жак не стал озвучивать эту мысль - на кой черт, и так в горле запершило. - Ладно, иди уж, - сказал он ворчливо. - И постарайся в самом деле не оглядываться, а то упадешь с этой вшивой лесенки и свернешь себе шею - вот смеху-то будет.

Эглантин: - Я? Упасть с лестницы? Никогда! - Фабр залихватски тряхнул остриженной головой, невесть почему подумав, что эти пять ступенек у него под ногами до смешного похожи на ступеньки сцены или уличного балагана, их тоже обычно было пять или шесть, и он всегда по-детски перепрыгивал сразу через две, торопясь вовремя успеть к своему выходу. Что ж, он не опоздал и сейчас - но что-то, соединявшее его и Жорж Жака, натянулось до отказа и лопнуло с беззвучным жалобным стоном, как слишком туго натянутая струна. Может, оборвалась его привязанность к Жоржу, привязанность длиной почти в шесть лет, невесть почему возникшая с первых дней их знакомства - привязанность, которой он остался верен, несмотря ни на что. "Ну и пусть это было глупо. Зато хотя бы честно". Он поднялся наверх, увидев колышущееся море голов и смутных пятен множества лиц, а за ними - первую зелень садов Тюильри и еле различимый отсюда купол дворца. Под ногами валялись сбившиеся в комки опилки, ставшие из желтых чуть красноватыми. Поразительно, какие нелепые мелочи начинаешь замечать в последние мгновения. - Мэтр, - он не удержался, чуть свысока кивнул Сансону. - Надеюсь, вашу мясорубку не заест в самый ответственный момент, было бы чертовски неприятно повторять номер дважды... "Ну, и чего ты зубоскалишь, фигляр? Думаешь, хоть кто-то это запомнит и услышит?"

Верховное Существо: Общественный палач гражданин Сансон ничего не ответил, только хмуро кивнул на доску - дескать, не паясничай, укладывайся лучше. Лицо палача не выразило никаких эмоций, даже досады - Сансон давно научился отключать эмоции и во время работы ни чувствовал ничего: ни обиды на скорбления, которыми его осыпали иные из осужденных, ни жалости к ним. Надо просто делать свое дело и не думать ни о чем, потому что как только ты начнешь думать - неминуемо рехнешься.

Эглантин: - Она жесткая и неизвестно, кто тут валялся до меня... Руки, кому сказано! - огрызнулся Фабр на попытку кого-то из помощников общественного экзекутора взять его за плечи и пригнуть к неширокой доске. Он не старался отсрочить неизбежное, но невесть зачем пытался сохранить хоть каплю достоинства в этой ситуации. Хотя бы в этом, чтобы получить возможность бросить последний взгляд по сторонам, выкрикнув: "Я-то уже почти там, а вы все еще здесь, ну так смотрите, как мы умираем!" - и самому улечься на эту чертову доску. Потому что потом настанет полная, абсолютная беспомощность - и чьи-то руки быстро, привычно и надежно примотают его к доске, а в шею упрется деревянная поперечина, и ярмо надавит на остриженный затылок. Полубоморок, миг между здесь и там. Корзина со свежими опилками внизу, туда спустя несколько ударов сердца упадет его голова. Он так любил жизнь, обманывал и жульничал, путался направо и налево, спал с женщинами и мужчинами, играл, трепался, надеялся и полагал, что ему наконец-то выпал шанс что-то изменить. Он так хотел жить, а всей жизни ему осталось - на пару вздохов. Еле слышный хруст сломанной ветки и осыпающиеся лепестки - алые и белые, кружащиеся перед широко открытыми, но уже невидящими глазами. Золотой шиповник, цветок, которого никогда не существовало, приз, который он никогда не выигрывал, но так мечтал заполучить. "Беатрис. Любимая. Как все глупо получилось. Ничего у нас не будет, ни..."

Верховное Существо: Палач поспешил отпустить лезвие. Тянуть время в такой ситуации - только длить пытку. Снова все то же стремительное скольжение огромного топора между перекладинами, глухой удар, отрубленная голова падает в корзину, кровь разливается широкой волной, протекает в щели между досками настила и впитывается в солому, заботливо постеленную под эшафотом.

Лазар Карно: Итак, на глазах Карно голов лишились Эро, а затем и Фабр. Итак, этих двух человек больше не было на свете. Эро ему было ничуть не жалко. Не жалел он и Фабра, которого он практически и не знал. Они были для него почти никем, кроме как преступниками, заговорщиками, агентами Питта и прочее. Эро он знал достаточно хорошо, чтобы его презирать. Лазар вспоминал покойного и ничего хорошеговспомнить не мог. А может он вспомнит про других? Да, вот уж тут было что вспомнить. Например, Демулен, который был на очереди после Фабра. Лазар вспомнил два знаменательных пересечения в Булонском лесу. Одно из них - недавнее, когда Лазар стал свидетелем его и Макса встречи. Второе - его встреча сКамилем летом 1793, когда Карно толькостал членом КОСа. И тогда же Лазар встретил Луизу и без памяти влюбился. Вот к этому персонажу, Лазар, несмотря ни на что, испытывал какую-то жалость. И сам не понимал почему. Лазар всё знал про отношения Макса с Камилем, но хранил эту тайну. Он был человеком чести. И теперь, через считаные секунды, этот человек будет казнён.

Камиль Демулен: По плахе снова задвигались палач и его помощники, деловито, споро и буднично, без суеты освобождая место для следующего приговоренного. Камиль несколько раз поймал на себе взгляды жандармов прежде чем догадался, что следующим по этим ступеням взойдет он. У Демулена на секунду перехватило дыхание от нахлынувших мыслей и воспоминаний. Он в отчаянии обернулся к Дантону. К Дантону, который всегда был к нему так снисходителен и добр. Теперь Жорж ничем не мог ему помочь, но даже сейчас Камиль искал у него одобрения, прежде чем сделать крошечный шажок к краю телеги: "Можно?" Но... Жоржу сейчас было тяжело. Ему труднее, чем всем им - ему придется умирать последнему. Демулен вымученно улыбнулся Дантону. "Не волнуйся за меня". Ему хотелось сказать Дантону тысячу слов, чтобы выразить обуревавшие его чувства. Сказать, что не смотря на все он здесь по своей воле, что они все сделали правильно, и он, Камиль, ни о чем не жалеет. Демулен открыл было рот, но от волнения не смог произнести ни слова. Ну вот, опять! Когда так важно говорить!.. Обычная в таких случаях вспышка досады на самого себя неожиданно придала сил, столь необходимых ему сейчас.



полная версия страницы