Форум » Дело Дантона (игра завершена) » 090. Консьержери, камера приговоренных. Робеспьер и Демулен. Вечер-ночь 14 жерминаля » Ответить

090. Консьержери, камера приговоренных. Робеспьер и Демулен. Вечер-ночь 14 жерминаля

Дантон: Переход осужденных из темы 084. Процесс Дантона Дантон был человеком, мало склонным к рефлексии, но даже его удивила его собственная реакция на приговор. Почему он ничего не чувствует - ни гнева, ни сожаления, вообще ничего? Пустота. Пожалуй, он даже чувствует некое облегчение оттого, что все закончилось. Полулежа на тюремной койке, он потягивал вино прямо из бутылки.

Ответов - 144, стр: 1 2 3 4 All

Эро де Сешель: Эро стоял, прислонившись к стене и склонив красивую голову, оставаясь спокойно-безучастным. Услышав сообщенный им в тюремной канцелярии приговор - их даже не вызвали вновь в трибунал, он сделал едва заметное движение, будто пожимал плечами, и кратко сказал: «Я ждал этого», не произнеся более ни слова. В этот вечер он предпочел держаться в стороне, окончательно примирившись с мыслью о смерти - хотя кровавый призрак гильотины, обретающий все большую материальность, еще имел над ним свою власть. В вечерней тиши все ощущения обострялись, и в какие-то минуты он ловил себя на мысли, что мечтает скорее увидеть солнце - тогда все призраки исчезнут, и он сможет с легкостью - если это слово здесь применимо - встретиться с неизбежным. Утренняя заря так прекрасна…

Камиль Демулен: Демулен скорчился в углу возле окна. Журналиста била нервная дрожь, мысли лихорадочно скакали с предмета на предмет, но он был не в силах сосредоточиться на чем-либо более минуты. Камиль до сих пор с трудом верил в то, что он, человек, несколько лет назад поревевший восставших на штурм Бастилии, всем известный издатель "Старого кордельера" и прочая и прочая... В одночасье приговорен к смерти. Это было невероятно, это не укладывалось в голове. Демулен отрешенно уставился в окно. В сгущающейся темноте (неужели этот вечер - последний?) колыхались ветви деревьев. Если он завтра умрет, что будет с Люсиль и его маленьким сыном? В последние дни Камиль совершенно не беспокоился о своей семье, поскольку был свято уверен, что их разлука продлится недолго. А теперь... Теперь он их дольше никогда не увидит, разве что Люсиль придет завтра посмотреть, как голова мужа скатится с плечь. Представив эту картину, Камиль зябко поежился и зачем-то потер шею.

Эглантин: В камере повисла удушающая тишина, никто не говорил ни слова, точно по молчаливому сговору, все избегали смотреть друг на друга. Все их надежды оказались пустыми, все старания и словесные ухищрения - тщетными. Макс и его компания все же одержали победу. У них осталось всего несколько часов жизни - до завтрашнего дня. И никакая разъяренная толпа не ворвалась в стены тюрьмы, освобождать Отца Нации... И после того, как их грядущая участь стала очевидной и бесспорной, Фабру пародоксальным образом сделалось легче. Хоть какая-то определенность. Единственное, что всербез сейчас его волновало - участь Беатрис. Отпустили неудачливую свидетельницу или задержали, препроводив в женское отделение Консьержери? Где она, что с ней? Он сам не заметил, как начал насвистывать - просто чтобы не сидеть в этой угрюмой тишине. Сперва - какую-то легкомысленную танцевальную мелодию, затем - старинный похоронный марш.

Камиль Демулен: - Что ты свистишь? - уныло поинтересовался Камиль. - Ты отвлекаешь меня от размышлений о тщетности и бесполезности всего, что есть в этом мире. У меня были друзья, была семья... Какое все это имеет значение теперь, когда от нас отвернулись, когда нас завтра казнят? У нас осталось всего несколько часов, а я даже не могу совершить ничего, что теперь имело бы хоть какое-то значение...

Эглантин: - А что мне еще делать, биться головой о стену? - довольно зло откликнулся Фабр. - Можно подумать, у тебя одного была семья и жизнь, а все остальные ничего не лишаются. Эгоистом ты был, Камиль, эгоистом и помрешь. Может, я не желаю тратить свои последние часы на тщетные страдания и причитания впустую.

Камиль Демулен: Демулен закатил глаза: - Не срывай на мне зло, я и так безмерно страдаю. Ты даже не можешь представить, как. Меня, в отличие от всех вас, предал не политический противник, а старый д-друг. Конечно, я не одобрял и не одобряю многих его поступков, того, во что он превратил правительство... Но при этом он всегда был мне очень близок. Глаза журналиста наполнились слезами, и он снова отвернулся к окну. - Фабр, Жорж, Эро... - он говорил, не глядя на сотоварищей по несчастью. - Мы поступили как дОлжно, я знаю. Мы все сделали правильно. Но только почему мы здесь и ждем казни?..

Эглантин: - Именно потому, что поступили так, как должны были поступить - и как поступили бы любезные твоему сердцу римские герои, - чуть спокойнее отозвался Эглантин. - Потому что твой старый друг решил, что мы мешаем ему в его стремительном продвижении к титулу тирана страны. Потому что он так решил, и ему наплевать, друг ты ему или политический соперник. Ты - мешающий камешек на пути, вот тебя и вышвырнули.

Эро де Сешель: - Меня более всего печалит то, - откликнулся Мари-Жан, - что когда-то эти противники были нашими соратниками. Теперь же Франция превратилась в неведомую, чужую страну. Мне вменяли в вину даже связи с аристократками - бесспорно, самая главная угроза для государства! - и пресловутый атеизм. Я шел на уступки и пытался прослыть лояльным. К чему это привело? Им все мало.

Камиль Демулен: Эти разговоры не добавили Камилю оптимизма и твердости духа, напротив, подтачивали его собственный, и так не слишком большой, запас мужества. Демулен был на грани истерики, но держался из последних сил: сокамерники слишком заняты собой и не в силах в полной мере оценить его страданий. Глядя в окно, журналист обиженно надул губы.

Эро де Сешель: Сешель бросил взгляд на журналиста. - Камиль, - заметил он, - бедный мой друг, все это было решено раньше. Возможно, это послужит слабым, но все же утешением. Сейчас наилучшим для всех нас будет показать, что мы умеем смело смотреть в лицо судьбе. Горестные раздумья лишь сделают мучительнее эти часы, и несчастливец тот, кто поддается неутешно скорби. Не ты ли тот человек, кто так любит героев древности? Я верю, этому есть причина.

Дантон: Словно не слыша перепалки, Дантон вдруг принялся размышлять вслух. - Мне все же крайне интересно, друзья мои, что будет с Францией после того, как нас не станет? Вы говорите о тирании Робеспьера. Как вы себе представляет сей занятный феномен?

Камиль Демулен: Камиль вздрогнул: - Он уже с-сейчас фактически отменил свободу печать! Народ лишили голоса!

Дантон: - Вздор, - махнул рукой Дантон. - Это не продлится долго. Я даю Робеспьеру полгода максимум.

Камиль Демулен: - Полгода? - не понял Камиль. - Полгода на что?

Дантон: - Полгода жизни, Люси, - объяснил Жорж Жак. - У него слабое здоровье. Ты заметил, как плохо выглядит наш Неподкупный? О, он долго не протянет, даже если ему суждено умереть своей смертью. Но у меня есть абсолютная уверенность, что это его страх перед гильотиной - он неспроста и выдает некое фатальное предчувствие...

Эро де Сешель: - Все мы скитальцы - пока не растаем, подобно облакам, в небесном просторе. Жорж предлагает поговорить о тирании Робеспьера - и это уже открытие, ибо всякое справедливое рассуждение есть открытие. Неподкупный выбрал замечательную цель, обладающую тем свойством, что люди не могут к ней прикоснуться. Верит ли он в нее?.. - проговорил в пространство Сешель. Затем снял белоснежно-серебристый парик и аккуратно расправил его на коленях. - Не тот вид, что прежде, - пояснил он, пригладив светлые волосы. - Жорж, мне безразличны сейчас мучительные думы о зависти одних и старых обидах других.

Дантон: - Я предлагаю говорить не о тирании Робеспьера, а о том, как эта тварь найдет свой конец и когда это произойдет, - уточнил Дантон.

Камиль Демулен: Демулен недоверчиво покачал головой, но слез с подоконника и подсел на край койки, поближе к Дантону. - Ты думаешь, он тоже умрет? - уточнил он, но тут же перебил сам себя. - То есть я имел ввиду... Что придут новые люди, те, кто сменит Макса, Сен-Жюста и Кутона? И придут скоро? Камиль тихо соскользнул на пол, и уселся там. Он завороженно глядел на Жоржа снизу верх, положив подбородок на сцепленные в замок руки, ожидая окончания страшной, но интересной сказки.

Дантон: - Я уверен в том, что он умрет, - кивнул Дантон. - И умрет нехорошей и, главное, скорой смертью. Такое у меня предчувствие, а так как я сам смертник, моему чутью в этом вопросе можно доверять. Кто придет за ним - знать не знаю. Но хуже не будет, потому что хуже уже некуда. Главное, чтобы те, кто придет следом, были республиканцами. Чертовски не хотелось бы, чтобы все, совершенное нами, пошло псу под хвост с кончиной Робеспьера.

Камиль Демулен: Камиль вздохнул и подпер щеку кулаком. - Слишком много крови п-пролито, слишком многое мы уже успели сделать, чтобы эти наши несколько лет можно было просто вычеркнуть и забыть. Я уверен, Республика выживет... Но уже ебз нас... Тут Демулен не выдержал и все же наконец разрыдался.

Дантон: - Люси... - Дантон неловко положил руку на плечо рыдающему журналисту и беспомощно оглянулся на друзей, безмолвно приказывая: "Успокойте же его, кто-нибудь!" - Что с тобой? Ты так хорошо держался... Надо быть смелым, Люси, осталось совсем немного.

Камиль Демулен: Судорожно всхлипывающий и икающий Демулен отсаянно кусал губы, но никак не мог сдержать потоки слез. - Это сейчас может показаться глупым и банальным... Но мне очень не хочется умирать. У меня нет твоего мужества, Жорж... Нет выдержки Эро и Фабра.

Эро де Сешель: - Камиль, я подарил бы тебе вместо платка шарф, который мне вышила когда-то сама Мария-Антуанетта, но к несчастью я, как истинный республиканец, почти сразу же его потерял. Рискую прослыть эгоистом – но не заставляй меня в такую минуту переживать, как я высушу твои слезы, - Эро подозревал, что шутка не поможет, но решил попробовать. Смотреть на Демулена было больно... словно ребенок, вдруг подумал Мари-Жан. Франт-аристократ опустился рядом с ним на одно колено. - Камиль, для сердца, изнуренного славой, остается только мужество...

Камиль Демулен: Всхлипывающий Демулен блаодарно кивнул бывшему аристократу: - С-спасибо...

Эро де Сешель: - Уже лучше, любезный друг... Жаль, мы практически не виделись в последнее время - как сказал бы Неподкупный, я предавался порочному сладострастию и беспробудному пьянству. Знаю, в чем была моя ошибка - я слишком боялся гильотины, а дурные мысли имеют несчастье оправдываться. Но разве сейчас это важно? Сейчас я здесь, и вновь могу быть любезным, учтивым, остро шутить и не бояться неизбежного. Не правда ли, в этом есть воля провидения?

Верховное Существо: *** Следующая часть главы Диалог друзей-смертников прервался неожиданным появлением. В камеру заглянул человек в форме офицера национальной гвардии. Это был сам комендант Консьержери гражданин Ришар. Вид у него был взволнованный и даже слегка испуганный. - Гражданин Демулен, - позвал он. - Выйдите на минуту, вас ожидают.

Камиль Демулен: Камиль удивленно распахнул глаза. - Меня? Что случилось? - однако гражданин Ришар не пожелал что-либо пояснить, только сделал нетерпеливое движениею Мол, поторапливайтесь. Демулен разом заподозрил худшее. Испуганно оглянувшись на сокамерников, он неуклюже поднялся с пола и на ватных ногах подошел к дверям камеры.

Робеспьер: "Я сошел с ума, я сошел с ума", - твердил себе Робеспьер. Происходящее казалось каким-то дурным сном: узнав о благополучном окончании процесса Дантона он, вместо того, чтобы вдохнуть с облегчением, пойти домой и там вкушать заслуженный отдых, остался в Тюильри, где долго ходил из угла в угол по своему кабинету. Удивительно. что судьба Дантона его не тревожила совершенно. Все его мысли сосредоточились на Камиле. Робеспьер даже достал из ящика стола крамольный номер "Старого Кордельера" и перечитал, но это не помогло. Камиль, какой бы он ни был - слабый, бестолковый, неумный, мелкий предатель, - должен был жить. Максимильен не мог отпустить его туда. Поэтому, когда ночь опустилась на Париж, Робеспьер приехал в Консьержери. Едва не довел до сердечного приступа коменданта, потребовав у него немедленного свидания с приговоренным Демуленом. Тюремная канцелярия как место встречи была отвергнута Робеспьером сразу же: там было слишком людно. Поэтому он ждал Камиля прямо в тюремном коридоре за дверью камеры. Можно было удалисть стражу, и, если понизить голос, никто не услышит разговора (да и разговор-т пятиминутный - это дело не должно занять много времени). А главное, было темно. Робеспьер был счастлив, что в темноте не видно ни его лица, ни глаз.

Камиль Демулен: Камиль еще раз затравленно оглянулся назад, на силуэт развалившегося на койке Дантона, но комендант не дал ему вымолвить ни слова, и не позволил замешкаться, чуть ли не волоком вытащив журналиста в коридор и захлопнув за ним дверь камеры. - Что... - начал было Демулен, но его снова оборвали на полуслове. Тюремщик слегка поклонился кому-то невидимому в темноте, одновременно подталкивая к нему растерявшегося Камиля: - Когда зак-кончите, к-крикните меня, я буду тут недалеко. - Камиль с удивлением отметил, что мэтр Ришар страшно взволнован, и заикается больше его самого. Смутная тень шевельнулась, и этот жест был воспринят комендантом за согласие. Пробормотав что-то, чего Камиль не расслышал, он поспешно удалился, только эхо шагов еще некоторое время раздавалось в гулком коридоре. Камииль окончательно перестал что-либо понимать, а доставшийся ему собеседник стоял молча и неподвижно. В темноте Демулен с трудом различал очертания его фигуры и не мог видеть лица. Неловкая пауза затягивалась, и Камиль вынужден был заговорить первым: - Гражданин, чем я обязан...

Робеспьер: -Камиль, - Робеспьер снял шляпу и опустил воротник. - Ты не узнал меня? Это я.

Камиль Демулен: Демулен был готов ко всему, то только не увидеть Робеспьера здесь и сейчас. От неожиданности он тихонько ахнул и качнулся назад. - Макс? - секунду спустя, когда прошло первое изумление, Камиль интуитивно понизил голос до шепота. - Зачем ты здесь?

Робеспьер: У Робеспьера был готов ответ на этот вопрос - великолепный поучительный монолог. Он собирался разъяснить Камилю все его ошибки и заставить его раскаяться. Что-то подсказывало ему, что сейчас, за часы до казни, Демулен как нелья более восприимчив к разумным доводам. Но... Робеспьер не смог сказать ничего из того, что планировал. Он лишь прошептал: - Я пришел за тобой, Камиль. Пойдем. - И протянул руку.

Камиль Демулен: - К-куда? - Сердце бешено колотилось о ребра. Демулен шестым чувством понимал, что имел ввиду Макс, его однокашник Макс, но разум не поспевал за подсознанием. - Чего ты хочешь от меня на сей раз? - жалобно поинтересовался Камиль. - Ты пришел сюда помучить меня напоследок?

Робеспьер: -Я пришел, чтобы забрать тебя домой. Робеспьер прижал палец к губам, не думая о том, что собеседник может и не разглядеть этого в темноте. Он терял терпение, его уже трясло. -Пойдем же, Камиль. Ты свободен.

Камиль Демулен: Было слышно, как Демулен тяжело дышит в темноте. На мгновение у него поплыло перед глазами, и Камилю пришлось опереться о стену чтобы не упасть. Предложение было заманчиво, безумно заманчиво. Вне всякого сомнения, Макс сумеет обставить освобождение одного из сообщников Дантона так, что ни у кого не возникнет никаких вопросов. Но было в этом во всем нечто чудовищно неправильное, отчего перехватывало дыхание и тоскливо ныло сердце. Под зеркальной гладью симпатичного озерца отчетливо виднелся громадный подводный камень. Камиль беспомощно и умоляюще глядел на Робеспьера, но не спешил взять протянутую руку. - Макс, ты забыл. Меня, как и Дантона, приговорили к смерти. - "Потому что ты так хотел". Но этого Демулен говорить вслух не стал.

Робеспьер: -Приговорили, - согласился и Робеспьер. - И за дело. Скажешь, нет? Но я смогу... я что-нибудь придумаю. Разумеется, если ты раскаешься и возьмешься за ум. Его раздражало, что Камиль так далеко, и он не выдержал и сам схватил его за руку. -Пойдем же! Мне надоело тут стоять.

Камиль Демулен: Но Демулен продолжал вздыхать и топтаться на месте, игнорируя попытки Робеспьра увести его прочь. - Макс, я не могу вот так бросить Жоржа и... остальных, - Камиль страшно волновался и с трудом подбирал слова. Ему никогда не были свойственны чрезмерный альтруизм и забота о ближнем, но это был шанс потянуть время и хоть немного собраться с мыслями.

Робеспьер: -Что за вздор? - Робеспьер нетерпеливо потянул свою вечную жертву за собой. - Ты в своем уме? Ты хочешь попасть с ними на гильотину?! Настал такой момент, когда каждый из вас сам за себя, Камиль.

Эглантин: - Спорим, к нам зачастили с визитами желающие выпросить прощения за все беды, что они нам причинили, и пожелать нам на завтра счастливого пути? - желчно поинтересовался Фабр, адресовав вопрос в пустоту. Зрелище рыдающего Камиля повергло его в состояние молчаливого презрения, а в ответ на рассуждения Дантона о близком и страшном конце Неподкупного ему хотелось крикнуть: "Как бы не так, он проживет еще десяток лет, сделает со страной то, что ему хочется, превратит народ в отару безмозглых овец, а когда наконец подохнет - они все будут рыдать о нем и бояться наступления следующего дня!" Но Фабр промолчал. Злобствовать сейчас было ни к чему, особого мужества у него никогда не было, ему хотелось жить, и он точно знал, что завтра все будет кончено. А врожденное и неистребимое ничем любопытство заставило его подойти к двери камеру и, встав на цыпочки и прижавшись к крохотной зарешеченной отдушине, вслушаться в голоса в коридоре. Он не поверил своим ушам, но слух редко его подводил. Таинственным ночным посетителем оказался безупречный Неподкупный.

Дантон: Дантон неодобрительно покосился на Фабра. Он простодушно решил, что к Камилю пришла Люсиль. К кому еще его могут проводить с такой таинственностью? Все-таки добилась свидания, молодчина! - Нет бы о вечном задуматься, - буркнул он. - Хватит лезть не в свое дело, Фабр. Люси заслужил последнее утешение.



полная версия страницы