Форум » Дело Дантона (игра завершена) » 090. Консьержери, камера приговоренных. Робеспьер и Демулен. Вечер-ночь 14 жерминаля » Ответить

090. Консьержери, камера приговоренных. Робеспьер и Демулен. Вечер-ночь 14 жерминаля

Дантон: Переход осужденных из темы 084. Процесс Дантона Дантон был человеком, мало склонным к рефлексии, но даже его удивила его собственная реакция на приговор. Почему он ничего не чувствует - ни гнева, ни сожаления, вообще ничего? Пустота. Пожалуй, он даже чувствует некое облегчение оттого, что все закончилось. Полулежа на тюремной койке, он потягивал вино прямо из бутылки.

Ответов - 144, стр: 1 2 3 4 All

Эро де Сешель: Эро стоял, прислонившись к стене и склонив красивую голову, оставаясь спокойно-безучастным. Услышав сообщенный им в тюремной канцелярии приговор - их даже не вызвали вновь в трибунал, он сделал едва заметное движение, будто пожимал плечами, и кратко сказал: «Я ждал этого», не произнеся более ни слова. В этот вечер он предпочел держаться в стороне, окончательно примирившись с мыслью о смерти - хотя кровавый призрак гильотины, обретающий все большую материальность, еще имел над ним свою власть. В вечерней тиши все ощущения обострялись, и в какие-то минуты он ловил себя на мысли, что мечтает скорее увидеть солнце - тогда все призраки исчезнут, и он сможет с легкостью - если это слово здесь применимо - встретиться с неизбежным. Утренняя заря так прекрасна…

Камиль Демулен: Демулен скорчился в углу возле окна. Журналиста била нервная дрожь, мысли лихорадочно скакали с предмета на предмет, но он был не в силах сосредоточиться на чем-либо более минуты. Камиль до сих пор с трудом верил в то, что он, человек, несколько лет назад поревевший восставших на штурм Бастилии, всем известный издатель "Старого кордельера" и прочая и прочая... В одночасье приговорен к смерти. Это было невероятно, это не укладывалось в голове. Демулен отрешенно уставился в окно. В сгущающейся темноте (неужели этот вечер - последний?) колыхались ветви деревьев. Если он завтра умрет, что будет с Люсиль и его маленьким сыном? В последние дни Камиль совершенно не беспокоился о своей семье, поскольку был свято уверен, что их разлука продлится недолго. А теперь... Теперь он их дольше никогда не увидит, разве что Люсиль придет завтра посмотреть, как голова мужа скатится с плечь. Представив эту картину, Камиль зябко поежился и зачем-то потер шею.

Эглантин: В камере повисла удушающая тишина, никто не говорил ни слова, точно по молчаливому сговору, все избегали смотреть друг на друга. Все их надежды оказались пустыми, все старания и словесные ухищрения - тщетными. Макс и его компания все же одержали победу. У них осталось всего несколько часов жизни - до завтрашнего дня. И никакая разъяренная толпа не ворвалась в стены тюрьмы, освобождать Отца Нации... И после того, как их грядущая участь стала очевидной и бесспорной, Фабру пародоксальным образом сделалось легче. Хоть какая-то определенность. Единственное, что всербез сейчас его волновало - участь Беатрис. Отпустили неудачливую свидетельницу или задержали, препроводив в женское отделение Консьержери? Где она, что с ней? Он сам не заметил, как начал насвистывать - просто чтобы не сидеть в этой угрюмой тишине. Сперва - какую-то легкомысленную танцевальную мелодию, затем - старинный похоронный марш.

Камиль Демулен: - Что ты свистишь? - уныло поинтересовался Камиль. - Ты отвлекаешь меня от размышлений о тщетности и бесполезности всего, что есть в этом мире. У меня были друзья, была семья... Какое все это имеет значение теперь, когда от нас отвернулись, когда нас завтра казнят? У нас осталось всего несколько часов, а я даже не могу совершить ничего, что теперь имело бы хоть какое-то значение...

Эглантин: - А что мне еще делать, биться головой о стену? - довольно зло откликнулся Фабр. - Можно подумать, у тебя одного была семья и жизнь, а все остальные ничего не лишаются. Эгоистом ты был, Камиль, эгоистом и помрешь. Может, я не желаю тратить свои последние часы на тщетные страдания и причитания впустую.

Камиль Демулен: Демулен закатил глаза: - Не срывай на мне зло, я и так безмерно страдаю. Ты даже не можешь представить, как. Меня, в отличие от всех вас, предал не политический противник, а старый д-друг. Конечно, я не одобрял и не одобряю многих его поступков, того, во что он превратил правительство... Но при этом он всегда был мне очень близок. Глаза журналиста наполнились слезами, и он снова отвернулся к окну. - Фабр, Жорж, Эро... - он говорил, не глядя на сотоварищей по несчастью. - Мы поступили как дОлжно, я знаю. Мы все сделали правильно. Но только почему мы здесь и ждем казни?..

Эглантин: - Именно потому, что поступили так, как должны были поступить - и как поступили бы любезные твоему сердцу римские герои, - чуть спокойнее отозвался Эглантин. - Потому что твой старый друг решил, что мы мешаем ему в его стремительном продвижении к титулу тирана страны. Потому что он так решил, и ему наплевать, друг ты ему или политический соперник. Ты - мешающий камешек на пути, вот тебя и вышвырнули.

Эро де Сешель: - Меня более всего печалит то, - откликнулся Мари-Жан, - что когда-то эти противники были нашими соратниками. Теперь же Франция превратилась в неведомую, чужую страну. Мне вменяли в вину даже связи с аристократками - бесспорно, самая главная угроза для государства! - и пресловутый атеизм. Я шел на уступки и пытался прослыть лояльным. К чему это привело? Им все мало.

Камиль Демулен: Эти разговоры не добавили Камилю оптимизма и твердости духа, напротив, подтачивали его собственный, и так не слишком большой, запас мужества. Демулен был на грани истерики, но держался из последних сил: сокамерники слишком заняты собой и не в силах в полной мере оценить его страданий. Глядя в окно, журналист обиженно надул губы.

Эро де Сешель: Сешель бросил взгляд на журналиста. - Камиль, - заметил он, - бедный мой друг, все это было решено раньше. Возможно, это послужит слабым, но все же утешением. Сейчас наилучшим для всех нас будет показать, что мы умеем смело смотреть в лицо судьбе. Горестные раздумья лишь сделают мучительнее эти часы, и несчастливец тот, кто поддается неутешно скорби. Не ты ли тот человек, кто так любит героев древности? Я верю, этому есть причина.

Дантон: Словно не слыша перепалки, Дантон вдруг принялся размышлять вслух. - Мне все же крайне интересно, друзья мои, что будет с Францией после того, как нас не станет? Вы говорите о тирании Робеспьера. Как вы себе представляет сей занятный феномен?

Камиль Демулен: Камиль вздрогнул: - Он уже с-сейчас фактически отменил свободу печать! Народ лишили голоса!

Дантон: - Вздор, - махнул рукой Дантон. - Это не продлится долго. Я даю Робеспьеру полгода максимум.

Камиль Демулен: - Полгода? - не понял Камиль. - Полгода на что?

Дантон: - Полгода жизни, Люси, - объяснил Жорж Жак. - У него слабое здоровье. Ты заметил, как плохо выглядит наш Неподкупный? О, он долго не протянет, даже если ему суждено умереть своей смертью. Но у меня есть абсолютная уверенность, что это его страх перед гильотиной - он неспроста и выдает некое фатальное предчувствие...

Эро де Сешель: - Все мы скитальцы - пока не растаем, подобно облакам, в небесном просторе. Жорж предлагает поговорить о тирании Робеспьера - и это уже открытие, ибо всякое справедливое рассуждение есть открытие. Неподкупный выбрал замечательную цель, обладающую тем свойством, что люди не могут к ней прикоснуться. Верит ли он в нее?.. - проговорил в пространство Сешель. Затем снял белоснежно-серебристый парик и аккуратно расправил его на коленях. - Не тот вид, что прежде, - пояснил он, пригладив светлые волосы. - Жорж, мне безразличны сейчас мучительные думы о зависти одних и старых обидах других.

Дантон: - Я предлагаю говорить не о тирании Робеспьера, а о том, как эта тварь найдет свой конец и когда это произойдет, - уточнил Дантон.

Камиль Демулен: Демулен недоверчиво покачал головой, но слез с подоконника и подсел на край койки, поближе к Дантону. - Ты думаешь, он тоже умрет? - уточнил он, но тут же перебил сам себя. - То есть я имел ввиду... Что придут новые люди, те, кто сменит Макса, Сен-Жюста и Кутона? И придут скоро? Камиль тихо соскользнул на пол, и уселся там. Он завороженно глядел на Жоржа снизу верх, положив подбородок на сцепленные в замок руки, ожидая окончания страшной, но интересной сказки.

Дантон: - Я уверен в том, что он умрет, - кивнул Дантон. - И умрет нехорошей и, главное, скорой смертью. Такое у меня предчувствие, а так как я сам смертник, моему чутью в этом вопросе можно доверять. Кто придет за ним - знать не знаю. Но хуже не будет, потому что хуже уже некуда. Главное, чтобы те, кто придет следом, были республиканцами. Чертовски не хотелось бы, чтобы все, совершенное нами, пошло псу под хвост с кончиной Робеспьера.

Камиль Демулен: Камиль вздохнул и подпер щеку кулаком. - Слишком много крови п-пролито, слишком многое мы уже успели сделать, чтобы эти наши несколько лет можно было просто вычеркнуть и забыть. Я уверен, Республика выживет... Но уже ебз нас... Тут Демулен не выдержал и все же наконец разрыдался.

Дантон: - Люси... - Дантон неловко положил руку на плечо рыдающему журналисту и беспомощно оглянулся на друзей, безмолвно приказывая: "Успокойте же его, кто-нибудь!" - Что с тобой? Ты так хорошо держался... Надо быть смелым, Люси, осталось совсем немного.

Камиль Демулен: Судорожно всхлипывающий и икающий Демулен отсаянно кусал губы, но никак не мог сдержать потоки слез. - Это сейчас может показаться глупым и банальным... Но мне очень не хочется умирать. У меня нет твоего мужества, Жорж... Нет выдержки Эро и Фабра.

Эро де Сешель: - Камиль, я подарил бы тебе вместо платка шарф, который мне вышила когда-то сама Мария-Антуанетта, но к несчастью я, как истинный республиканец, почти сразу же его потерял. Рискую прослыть эгоистом – но не заставляй меня в такую минуту переживать, как я высушу твои слезы, - Эро подозревал, что шутка не поможет, но решил попробовать. Смотреть на Демулена было больно... словно ребенок, вдруг подумал Мари-Жан. Франт-аристократ опустился рядом с ним на одно колено. - Камиль, для сердца, изнуренного славой, остается только мужество...

Камиль Демулен: Всхлипывающий Демулен блаодарно кивнул бывшему аристократу: - С-спасибо...

Эро де Сешель: - Уже лучше, любезный друг... Жаль, мы практически не виделись в последнее время - как сказал бы Неподкупный, я предавался порочному сладострастию и беспробудному пьянству. Знаю, в чем была моя ошибка - я слишком боялся гильотины, а дурные мысли имеют несчастье оправдываться. Но разве сейчас это важно? Сейчас я здесь, и вновь могу быть любезным, учтивым, остро шутить и не бояться неизбежного. Не правда ли, в этом есть воля провидения?

Верховное Существо: *** Следующая часть главы Диалог друзей-смертников прервался неожиданным появлением. В камеру заглянул человек в форме офицера национальной гвардии. Это был сам комендант Консьержери гражданин Ришар. Вид у него был взволнованный и даже слегка испуганный. - Гражданин Демулен, - позвал он. - Выйдите на минуту, вас ожидают.

Камиль Демулен: Камиль удивленно распахнул глаза. - Меня? Что случилось? - однако гражданин Ришар не пожелал что-либо пояснить, только сделал нетерпеливое движениею Мол, поторапливайтесь. Демулен разом заподозрил худшее. Испуганно оглянувшись на сокамерников, он неуклюже поднялся с пола и на ватных ногах подошел к дверям камеры.

Робеспьер: "Я сошел с ума, я сошел с ума", - твердил себе Робеспьер. Происходящее казалось каким-то дурным сном: узнав о благополучном окончании процесса Дантона он, вместо того, чтобы вдохнуть с облегчением, пойти домой и там вкушать заслуженный отдых, остался в Тюильри, где долго ходил из угла в угол по своему кабинету. Удивительно. что судьба Дантона его не тревожила совершенно. Все его мысли сосредоточились на Камиле. Робеспьер даже достал из ящика стола крамольный номер "Старого Кордельера" и перечитал, но это не помогло. Камиль, какой бы он ни был - слабый, бестолковый, неумный, мелкий предатель, - должен был жить. Максимильен не мог отпустить его туда. Поэтому, когда ночь опустилась на Париж, Робеспьер приехал в Консьержери. Едва не довел до сердечного приступа коменданта, потребовав у него немедленного свидания с приговоренным Демуленом. Тюремная канцелярия как место встречи была отвергнута Робеспьером сразу же: там было слишком людно. Поэтому он ждал Камиля прямо в тюремном коридоре за дверью камеры. Можно было удалисть стражу, и, если понизить голос, никто не услышит разговора (да и разговор-т пятиминутный - это дело не должно занять много времени). А главное, было темно. Робеспьер был счастлив, что в темноте не видно ни его лица, ни глаз.

Камиль Демулен: Камиль еще раз затравленно оглянулся назад, на силуэт развалившегося на койке Дантона, но комендант не дал ему вымолвить ни слова, и не позволил замешкаться, чуть ли не волоком вытащив журналиста в коридор и захлопнув за ним дверь камеры. - Что... - начал было Демулен, но его снова оборвали на полуслове. Тюремщик слегка поклонился кому-то невидимому в темноте, одновременно подталкивая к нему растерявшегося Камиля: - Когда зак-кончите, к-крикните меня, я буду тут недалеко. - Камиль с удивлением отметил, что мэтр Ришар страшно взволнован, и заикается больше его самого. Смутная тень шевельнулась, и этот жест был воспринят комендантом за согласие. Пробормотав что-то, чего Камиль не расслышал, он поспешно удалился, только эхо шагов еще некоторое время раздавалось в гулком коридоре. Камииль окончательно перестал что-либо понимать, а доставшийся ему собеседник стоял молча и неподвижно. В темноте Демулен с трудом различал очертания его фигуры и не мог видеть лица. Неловкая пауза затягивалась, и Камиль вынужден был заговорить первым: - Гражданин, чем я обязан...

Робеспьер: -Камиль, - Робеспьер снял шляпу и опустил воротник. - Ты не узнал меня? Это я.

Камиль Демулен: Демулен был готов ко всему, то только не увидеть Робеспьера здесь и сейчас. От неожиданности он тихонько ахнул и качнулся назад. - Макс? - секунду спустя, когда прошло первое изумление, Камиль интуитивно понизил голос до шепота. - Зачем ты здесь?

Робеспьер: У Робеспьера был готов ответ на этот вопрос - великолепный поучительный монолог. Он собирался разъяснить Камилю все его ошибки и заставить его раскаяться. Что-то подсказывало ему, что сейчас, за часы до казни, Демулен как нелья более восприимчив к разумным доводам. Но... Робеспьер не смог сказать ничего из того, что планировал. Он лишь прошептал: - Я пришел за тобой, Камиль. Пойдем. - И протянул руку.

Камиль Демулен: - К-куда? - Сердце бешено колотилось о ребра. Демулен шестым чувством понимал, что имел ввиду Макс, его однокашник Макс, но разум не поспевал за подсознанием. - Чего ты хочешь от меня на сей раз? - жалобно поинтересовался Камиль. - Ты пришел сюда помучить меня напоследок?

Робеспьер: -Я пришел, чтобы забрать тебя домой. Робеспьер прижал палец к губам, не думая о том, что собеседник может и не разглядеть этого в темноте. Он терял терпение, его уже трясло. -Пойдем же, Камиль. Ты свободен.

Камиль Демулен: Было слышно, как Демулен тяжело дышит в темноте. На мгновение у него поплыло перед глазами, и Камилю пришлось опереться о стену чтобы не упасть. Предложение было заманчиво, безумно заманчиво. Вне всякого сомнения, Макс сумеет обставить освобождение одного из сообщников Дантона так, что ни у кого не возникнет никаких вопросов. Но было в этом во всем нечто чудовищно неправильное, отчего перехватывало дыхание и тоскливо ныло сердце. Под зеркальной гладью симпатичного озерца отчетливо виднелся громадный подводный камень. Камиль беспомощно и умоляюще глядел на Робеспьера, но не спешил взять протянутую руку. - Макс, ты забыл. Меня, как и Дантона, приговорили к смерти. - "Потому что ты так хотел". Но этого Демулен говорить вслух не стал.

Робеспьер: -Приговорили, - согласился и Робеспьер. - И за дело. Скажешь, нет? Но я смогу... я что-нибудь придумаю. Разумеется, если ты раскаешься и возьмешься за ум. Его раздражало, что Камиль так далеко, и он не выдержал и сам схватил его за руку. -Пойдем же! Мне надоело тут стоять.

Камиль Демулен: Но Демулен продолжал вздыхать и топтаться на месте, игнорируя попытки Робеспьра увести его прочь. - Макс, я не могу вот так бросить Жоржа и... остальных, - Камиль страшно волновался и с трудом подбирал слова. Ему никогда не были свойственны чрезмерный альтруизм и забота о ближнем, но это был шанс потянуть время и хоть немного собраться с мыслями.

Робеспьер: -Что за вздор? - Робеспьер нетерпеливо потянул свою вечную жертву за собой. - Ты в своем уме? Ты хочешь попасть с ними на гильотину?! Настал такой момент, когда каждый из вас сам за себя, Камиль.

Эглантин: - Спорим, к нам зачастили с визитами желающие выпросить прощения за все беды, что они нам причинили, и пожелать нам на завтра счастливого пути? - желчно поинтересовался Фабр, адресовав вопрос в пустоту. Зрелище рыдающего Камиля повергло его в состояние молчаливого презрения, а в ответ на рассуждения Дантона о близком и страшном конце Неподкупного ему хотелось крикнуть: "Как бы не так, он проживет еще десяток лет, сделает со страной то, что ему хочется, превратит народ в отару безмозглых овец, а когда наконец подохнет - они все будут рыдать о нем и бояться наступления следующего дня!" Но Фабр промолчал. Злобствовать сейчас было ни к чему, особого мужества у него никогда не было, ему хотелось жить, и он точно знал, что завтра все будет кончено. А врожденное и неистребимое ничем любопытство заставило его подойти к двери камеру и, встав на цыпочки и прижавшись к крохотной зарешеченной отдушине, вслушаться в голоса в коридоре. Он не поверил своим ушам, но слух редко его подводил. Таинственным ночным посетителем оказался безупречный Неподкупный.

Дантон: Дантон неодобрительно покосился на Фабра. Он простодушно решил, что к Камилю пришла Люсиль. К кому еще его могут проводить с такой таинственностью? Все-таки добилась свидания, молодчина! - Нет бы о вечном задуматься, - буркнул он. - Хватит лезть не в свое дело, Фабр. Люси заслужил последнее утешение.

Эглантин: - Я тоже заслужил, - приглушенно откликнулся Фабр. - Эксленец, хотите последнюю сенсацию Парижа, о которой никто никогда не узнает? А вам не составило бы труда разбежаться и снести эту дверь плечом, а? Там вообще-то Макс. Гражданин Робеспьер. И он собирается похитить нашего Камиля - сперва для утешения, а затем и для дальнейшего перевоспитания.

Камиль Демулен: Несчастный Демулен весь дрожал и едва держался на ногах, но отчаянно упирался. - Макс... - он все же сделал несколько шагов, позволяя отвести себя подальше от двери камеры. - Нельзя так. Что скажут люди, как это будет выглядеть? Я не имею права уйти отсюда один. Я по уши вляпался, тут ты прав...

Эро де Сешель: Неожиданный и судьбоносный визит на какое-то мгновение лишил Эро душевного равновесия, обретенного им как усилием воли, так и с удивлением открытым им не так давно свойством смиряться с неизбежностью. - Ах, вот как…

Эглантин: - Нет, положительно, это совершенно несносно, - Фабр заговорил уже в полный голос, повернувшись к отдушине и надеясь, что в тихом коридоре его слова разнесутся достаточно громко, - они там воркуют, аки два голубка по весне, а мы тут пропадаем. Это несправедливо, в конце концов! Мааакс! Имейте совесть, раз уж вам больше некого поиметь, и немедленно верните Камиля туда, откуда взяли.

Эро де Сешель: - Ради богини Разума, Эглантин, комедия сейчас едва ли уместна, - меланхолично заметил Эро.

Эглантин: - Это тюремная трагикомедия с оттенком драмы, - с апломбом возразил Фабр. - Почему я должен молча стоять и слушать, как бедолагу Камиля уговаривают совершить побег? Да стоит ему сказать "да" и сделать два шага, и из-за угла выскочит охрана с мушкетами наперевес, а Макс ханжески заявит: "Смотрите, стоило мне поманить его одним пальцем, и он уже был готов и бежать, и бросить своих так называемых друзей на произвол судьбы!" Не я тут устраивают комедию, а Макс пытается в очередной раз сыграть на чужих нервах.

Эро де Сешель: - Вы удивительно понимаете Неподкупного при столь разительном отличии характеров, - едко бросил Сешель и отошел к Дантону. От визита Робеспьера он добра, конечно же, ни для кого не ждал (в конце концов, прежде всего Робеспьер желал убрать с позором из состава Комитета последнего дантониста, послужив для этого самого дантониста причиной множества бессонных ночей). Но некая незримая граница (врожденный аристократизм?) не позволила ему сейчас присоединиться к позабавившим бы его в другой момент шуткам.

Эглантин: - Я вот сижу тут и размышляю, куда наша доблестная сыскная служба могла подевать мою маленькую неоконченную вещицу о нравах Конвента? - изобразив озабоченность, спросил сам у себя Фабр. - Макс там был очень похож на себя натурального. Вам бы понравилось, Эро, точно понравилось. В моей старой квартире я ее не нашел, значит, ее забрали при обыске. Потеряется в архивах, будет жаль. Эй, гражданин в коридоре! Ваша физиономия, конечно, зеленого цвета, но на змея-искусителя вы никак не тянете. У того хоть была толика обаяния.

Робеспьер: Услышав голоса из камеры, Робеспьер испуганно замер. Проклятье, что за люди! Уже практически покойники, а все никак не угомонятся. А ведь найдутся люди, которые буду говорить, что уничтожение дантонистов - это, дескать, слишком суровая мера. Как же, если они и в камере остаются источиком неприятностей! -Камиль! - зашипел он, дергая Демулена за руку. - Нас услышали. Сейчас твои дружки поднимут крик на всю тюрьму, и я не смогу вывести тебя незаметно. Идем скорее! Все разговоры потом.

Дантон: Остаться в стороне Дантон решительно не мог. - Эй, Робеспьер! - позвал он достаточно громко, чтобы быть услышанным не только в камере, но и далеко за ее пределами. - Что ты топчешься там, как бедный родественник? Заходи, гостем будешь. Не только Камилю, но и каждому из нас найдется, что тебе сказать, будь уверен.

Эглантин: - Можно, я его стукну, если он зайдет? - кровожадно вопросил Фабр. - Ну хоть один разочек? Табуреткой пониже спины? Мы проявим милосердие, не будем убивать его до смерти... Мааакс! Вы же не боитесь заглянуть к нам в гости? А что это за мерзкий стук такой - это не ваши ли зубки выстукивают "Карманьолу"? Фуу, гражданин, нельзя ж быть до такой степени трусом!

Эро де Сешель: Раньше Эро при таких словах побелел бы сильнее своего парика, валявшегося теперь на полу (обычно он и бледнел - имя Робеспьера с прошлой осени действовало ему на нервы примерно так же, как и все новые идеи Сен-Жюста), но долгое ожидание смерти подходило к концу - и он решил считать возможный визит Неподкупного чем-то вроде визита запоздавшего гостя на бал.

Камиль Демулен: Когда в разговор столь бесцеремонно вмешался Фабр, Демулен снова вздрогнул и инстинктивно подался к Робеспьру, под защиту старшего школьного товарища. Лишь несколько секунд спустя, осознав свое движение, он смущенно крякнул и снова замер на месте. Эглантин не мог выбрать более неподходящего времени, чтобы подать голос. Мысль о том, что их странный разговор с Робеспьером был подслушан, заставила лицо журналиста вспыхнуть. Сейчас его обвинят в театральности, чего еще ждать от актера. И посмеются над ним. Фабр и Эро - хорошие люди, но до ужаса прозаичны и приземлены... Они не оценят (уже не оценили) его жертву, когда он подвергал сомнению свою возможность спастись. Камиль обиженно повел плечами и молча уставился в пол, никак не реагируя на провокационные выкрики своих сокамерников.

Робеспьер: Камиль сам прижался к нему, это хорошо. Робеспьер накинул на него полу плаща, словно беря под крыло. - Не обращай на них внимания, - он подтолкнул Демулена к выходу. - Пойдем скорее.

Камиль Демулен: Камиль в отчаянии кусал губы. - Я не могу, - прошептал он на ухо Робеспьру так, чтобы не слышал Фабр. - Макс... Скажи, ты уверен, что сумеешь замять дело о моем сотрудничестве с Дантоном?

Робеспьер: -Да, Камиль, да, конечно... - Робеспьер отвечал, совершенно не думая. Главное было - увести Камиля отсюда. Все остальное можно выяснить потом.

Эглантин: - Да-да, беги, Камиль, - крикнули из камеры. - И не забудь принести завтра цветочков Мадам Вдове! У тебя начнется новая жизнь, Камиль - под крылышком твоего лучшего друга Макса, который вложит свои слова в твою голову. Но зато ты будешь счастлив, жив, свободен, рядом с Люсиль - хотя нет, я совсем забыл, ни о какой Люсиль речь не шла, Люсиль тут лишняя, ее необходимо убрать с картины мира, чтобы не мешалась под ногами - а мы все сдохнем. И черт с ней, с совестью, кому она теперь нужна?

Дантон: - Не трогай их, Фабр, - вмешался Дантон. - Пусть Люси спасается, если сможет. Хотя бы так...

Камиль Демулен: Демулен немного помолчал, силясь выровнять дыхание. - Я не могу пойти с тобой, - он покачал головой. - Все зашло слишком далеко. Что ты потребуешь от меня в благодарность за спасение? Безропотного послушания? Чтобы я боялся вздохнуть, чтобы вздрагивал от к-каждого шороха? - Демулену отчаянно хотелось жить. Чтобы собраться с мужеством, ему пришлось прикрыть глаза и отвернуться, чтобы не видеть перед собой лица Неподкупного. - Макс, я не буду унижаться. Оставь меня.

Робеспьер: -Камиль, ты с ума сошел? - прошептал Робеспьер. - Я же пришел сюда... к тебе... Камиль! - он принялся трясти журналиста за плечи. - Я пришел увести тебя, потому что иначе ты умрешь, а я не хочу, чтобы ты... чтобы тебя... Это все твои друзья, да? Которые бесятся там, за дверью камеры... Им хочется утащить тебя за собой в могилу, они завидуют тебе, как ты не понимаешь?

Эглантин: - "Так"? Да чего оно стоит, это "так"? Жорж, ты что, веришь в искренность нашего Неподкупного и его благие намерения? - не на шутку вспылил Фабр. - Какое, к черту, спасение? Камиль проживет еще пару лишних дней, а потом отправится вслед за нами, провожаемый слезливыми причитаниями: "Ах, я сделал все, что мог, а ты не ценишь моей доброты!" Макс хотел уничтожить нас, он этого добился. С какой стати он будет делать послабление для Камиля? Только потому, что они двадцать лет назад сидели за одной партой? Ты помнишь хоть кого-нибудь, мужчину, женщину или ребенка, помилованного по распоряжению Неподкупного? Так с какой стати Камиль станет исключением?

Камиль Демулен: На ресницах Демулена дрожали слезы, но он упорно мотал головой. - Дело даже не в них... Но я не могу отказаться. - Он сделал шаг назад. - Этот ужасное, гротеское судилище навеки связало меня с ними. Я не могу отказаться от того, чему посвятил последние полгода, отречься от всего, что писал в "Старом кордельере". Не могу и не хочу. Отречься от того, что говорил читателям своей газеты, было бы бесчестным.

Робеспьер: -Ты не понимаешь, ты просто не понимаешь! - Робеспьер осознал, что сам кричит, и поспешил вновь понизить голос до шепота: - Для тебя это всего лишь игра, ты просто играешь в героя, ну же, признай! Но завтра ты умрешь по-настоящему. Я это не допущу. Камиль... - он взял журналиста за руку. - Я прошу тебя. Ради меня, не ради себя.

Дантон: Жорж Жак встал так резко, словно собирался врезать Фабру. - Если он будет разыгрывать героя, чем он сейчас и занимается, он умрет точно. А так у него будет шанс - хть самый маленький, хоть самый призрачный, но все же! У тебя самого нет никакой надежды, но какого черта ты пытаешься лишить надежды другого человека?!

Эглантин: - Да не будет у него никакого шанса, Жорж, что ты несешь? Ты что, первый день знаком с этой неподкупной саранчой? - взвился Фабр. - Приди сюда кто угодно другой, черт, да хоть прокурор Тенвилль или Кутон в своем кресле на колесиках - я бы не усомнился в искренности их намерений! Но это прости-господи? Какая надежда, какой шанс, окстись и приди в себя! До Макса внезапно дошло, что он вот-вот сломает любимую игрушку, в эгоизме своем он бросился сюда... и я тебя уверяю, через пять-шесть часов он задастся вопросом - да, но куда теперь девать этого Камиля, его же приговорили, он же сам подписал приговор, неловко как-то получается, хлопотно и да и образ Неподкупного пострадает... И бедолага Камиль прямым ходом отправится на прежнее место, только теперь уже не в компании, а в одиночку!

Эро де Сешель: - Чувства производят деятельное мужество, а философия - терпеливое… - негромко проговорил Эро и вздохнул, потом отстраненно посмотрел на Эглантина: - Право, оставьте! Фабр, я серьезен, как никогда. Выбор за Камилем, не за вами.

Эглантин: - Да-а, правда? Что-то я не припомню, чтобы на протяжении всей своей жизни Камиль хоть раз что-то выбрал самостоятельно. Возможно, сейчас у него появился единственный шанс это сделать - так ведь и его он благополучно упустит, бросившись за призрачной мечтой о спасении...

Камиль Демулен: Пока в камере происходил этот разговор, Демулен продолжал топтаться на месте, не позволяя увести себя, но и не возвращаясь обратно. - Я все понимаю, но у м-меня нет иного выхода. Поздно, слишком поздно что-то менять. - Ниточка, протянувшаяся к жизни и свободе натягивалась и дрожала. - Я должен умереть, чтобы во Франции выжила Свобода. Террор жестоко душит её, но наша с Жоржем идея все же будет жить! Тебе этого не понять, как можно своей смертью дать новое дыхание тем, кто будет б-бороться после нас! Камиль провел рукой по лицу, смахивая то ли слезы, то ли капли пота.

Робеспьер: -Что за глупости ты несешь?! - разозлился Робеспьер. У него не укладывалось в голове. Он пришел спасти это ничтожество, а оно еще и упирается, причем упирается по каким-то абсурдным причинам. -Пойдем! - он потащил Камиля прочь, изо всех сил преодоелвая его сопротивление.

Дантон: - Камиль, уходи отсюда, дубина, пока предлагают! - снова вмешался Дантон. - Уходи и живи, не слушай Фабра!

Эро де Сешель: - Жорж, не думал, что скажу это… - тихо обратился к нему Эро. - Умереть не так страшно, как жить без былой жажды жизни. Тот ли наш друг, что был прежде? Мне представлялись его деяния во многом игрой - сродни опытам поэта или актера. Однако строки из-под его пера выходили удивительно вдохновенные в своей искренности. Если он уйдет - положит ли это конец его терзаниям или станет началом новых?

Дантон: - Да какая разница, разрази меня гром! - отмахнулся Дантон. - Мы все виноваты перед Люси, ведь это мы втянули его в это противостояние. Пусть живет. Тот, кто жив, всегда имеет шанс.

Эро де Сешель: Что-то, видимо, решив для себя, Сешель кивнул и промолчал. То ли потому, что согласился с Дантоном, то ли потому, что не видел смысла возражать.

Камиль Демулен: - Не пойду, - стоял на своем Делулен. - Не вижу смысла начинать этот разговорс с самого начала, я останусь тут, здесь мое место.

Робеспьер: - Даже твои друзья, - прошипел Робеспьер, - говорят тебе, что ты идиот и должен идти со мной - все, за исключением Фабра. Но Фабр - это отдельная статья.

Камиль Демулен: - Фабр тут не п-при чем. Я сам так решил. Макс, я не пойду с тобой, не имею права. - Камилю нелегко давались эти слова, но внутренний голос по-прежнему твердил, что это решение - единственно верное.

Эглантин: - Да в качестве кого он будет жить, Жорж, даже если ему и позволят остаться в живых? - Фабр попытался заставить себя успокоиться, но получалось плохо. - В качестве максовой собачки, которая станет лаять на его врагов, или подстилки гражданина Неподкупного? Живя каждый день с сознанием того, что за любой шаг, любое неверно сказанное слово его с легкостью могут вернуть сюда? Да зачем тогда было все это, ради чего? Я бы первым сказал: "Да, беги!", если бы это было сделано искренне, а не ради возможности придержать любимую игрушку рядом с собой еще пару лишних дней! Господи, да это же все ложь, и замешано на лжи, а вы что, в это верите?

Робеспьер: Робеспьер больше не мог высокомерно не обращать внимания на доносящиеся из камеры комментарии. Чер бы побрал Фабра д'Эглантина и его длинный язык. Робеспьер был уверен, что из-за реплик Фабра Камиль не хочет идти с ним. Он отодвинул задвижку, закрывающую окошко на двери, и заглянул в камеру. -Добрый вечер, граждане. Вы хотели поговорить со мной? Я здесь. Фабр, зависть - плохое чувство, вы знаете об этом? Постарайтесь хотя бы умереть достойно, если не смогли достойно жить.

Эро де Сешель: Эро все же с трудом поверил своим глазам, а его внешний вид первое мгновение означал собой нечто вроде «Фабр, вы в самом деле хотели этого добиться?». Но потом его натура обрела верх над растерянностью, и он с легкой улыбкой проговорил: - Неподкупный, вы решили заглянуть в наш последний приют? Право, не помню, откуда это… «Привет тебе, приют последний…» Нет, верно, там говорилось о чем-то священном. - Сешель изобразил легкий поклон, не заботясь о том, что Робеспьер вряд ли это оценит.

Робеспьер: Робеспьер неприязненно покосился на Эро, но ничего не ответил - он был недостаточно искусен в салонной болтовне и боялся попасть впросак, вступая в словесные поединки, к тому же, сейчас было не до того. Широко ухмыляющегося Дантона он тоже демонстративно игнрировал (хотя это было непросто). Больше всего его занимал Фабр.

Эглантин: - За мою смерть не волнуйтесь, лучше о своей подумайте, - огрызнулся Фабр. Говоря по правде, он не ожидал, что Макс опять поведется на его откровенно злые подначки - как уже неоднократно случалось в Конвенте, когда ему удавалось вывести Неподкупного из себя, срывая его выступление или просто доводя оратора до нервного заикания. - И можете так не переживать, вы сделали все возможное, чтобы обеспечить нам вояж на площадь Людовика, - он нарочно упортебил прежнее название площади за садами Тюильри. - Так что нечего теперь отираться под дверями и играть роль доброго тирана, которого внезапно одолело раскаяние. Катились бы вы домой, Макс, ваше желание помочь Камилю сродни головной боли - через пару часов пройдет. А еще через несколько часов исчезнет и сам истончик вашего беспокойства, которому вы наврали стри короба. И вы будете окончатльно и бесповоротно счастливы своим одиночеством и возвышением над толпой, воплощение вы наше Верховного Существа.

Робеспьер: -Интересно, откуда у вас такая уверенность, что мое желание помочь Камилю скоро пройдет? - спроосил Робеспьер. - Давно ли вы научились читать в моей душе? Он тяжело дышал и кусал губы. Впервые в жизни он захотел помочь, искренне захотел помочь. Он ведь в самом деле собирался увести отсюда Камиля - увести и спасти любой ценой. И кто-то смеет ставить его искренность под сомнение как раз сейчас, когда он действительно искренен!

Эглантин: - За пять лет без малого волей-неволей научишься определять, что за черви копошатся под вашим брюссельским паричком, - отозвались из камеры. - Макс, хоть раз вы помогли кому-нибудь из ваших бывших друзей, знакомых, родственников? Нет. Смягчили чей-нибудь приговор? Нет. Простили кого-нибудь, вняли чьему-нибудь раскаянию? Нет, нет и нет. Вы тверидили о том, что раскаяние наверняка фальшиво, что враги успешно маскируются под друзей, а потому на всякий случай должны быть уничтожены, что доверие - слишком ценная монета для того, чтобы одарять ей всех подряд. Так что кушайте теперь то самое блюдо, которое состряпали собственными руками. Авось подавитесь.

Робеспьер: -Я не собираюсь оправдываться перед вами, - отрезал Робеспьер. - О вашей смерти я уж точно жалеть не буду, и вы, собственно говоря, можете думать обо мне что хотите, мне это ровным счетом все равно. Но постыдились бы высказывать свои соображения вслух, право. Не лезьте в мои отношения с Камилем. Мы друзья, я люблю его, он непричастен к вашим делишкам, я хочу его спасти, ясно вам?

Эглантин: - Все, одолжите мне веревку, я повешусь, не дожидаясь утра! - смех Эглантина больше походил на истерику, да так оно почти и было. - Мир готовится рухнуть, это точно. У гражданина Неподкупного завелись друзья. К сожалению, гражданин, вы забыли публично объявить об этом в течение трех декад подряд с бывшей паперти бывшего собора Богоматери, так что ваше заявление о дружбе недействительно. И, будучи другом Камиля, как вы тут только что объявили, вы не имели права лжесвидетельствовать и злоумышлять против него. Стало быть, вы нарушили собственный закон. Насчет любви вам же лучше вовсе помолчать, ибо единственная вещь, которые вы любите - отражение вашей пудреной мордочки в зеркале. Не переживайте так, скоро я заткнусь... навсегда.

Робеспьер: - А чем вы лучше меня? - Робеспьер держал себя в руках из последних сил. - Вы сидите взаперти как бешеный хорек и бессильно злобствуете. А что до друзей и любимых... У вас они есть? Сомневаюсь. Иначе вы не мешали бы сейчас Камилю спасти свою жизнь.

Эглантин: - Не прикидывайтесь ничего не ведающим дурачком, Макс, делая вид, будто вы не знаете, где сейчас те, кого мы любим... любили, - Фабр привалился спиной к двери камеры, заставив себя быть спокойным. Их с Максом спор не значил ровным счетом ничего, все они обречены и приговорены, это просто остатки накопившейся желчи и тоски по уходящей жизни. - Вы уже подписали ордера на их арест - Люсиль, Луизы, Адель? И вы отлично знаете, где сейчас моя жена, которую по вашему указанию пытались заставить лжесвидетельствовать - здесь же, в Консьержери. Кто спасет их? Никто.

Робеспьер: -Я не знаю, где сейчас находятся перечисленные вами дамы, - отозвался Робеспьер. - Во всяком случае, я не имею никакого касательства к их судьбе. Что же до особы, которую вы деликатно именуете своей женой, она тоже могла бы быть на свободе, если бы не вы. Вы сами ее погубили, как теперь пытаетесь погубить Камиля. Вы виноваты в том, что случилось с ней, вы, Фабр, а не я!

Эглантин: - Конечно, конечно, лично вы ничего не делали и ничего не знаете, да и откуда вам? Вы просто говорите между делом тому же Фукье: "Да, кстати, было бы неплохо разыскать и позаботиться о женах и подружках этих... ну, вы понимаете..." - и возвращаетесь к своим декретам. Зачем вам что-либо знать? Все сделают и без вас, Макс. А я, разумеется, виноват в том, что вам так хочется ворваться в историю с титулом первого тирана Республики. Ну кто еще в этом виноват, если не я?

Робеспьер: -Вы что же, думаете, что я лично что-то имею против этой девицы, которая якобы является вашей женой? - брезливо вопросил Робеспьер. - Не обольщайтесь, мня не интересуют проститутки, у меня слишком много других дел.

Эглантин: - Не якобы, а является согласно установленным Республикой же законам, - невесть почему вспылил Фабр. - Так что придержите язык, упоминая Беатрис. И, если у вас так много дел, что ж вы стоите тут и переминаетесь с ноги на ногу, как наказанный школяр в углу? Хватайте свое пока еще живое сокровище и бегите отсюда - только подумайте сперва, что вы соврете охране на входе. Идите к черту, Макс, там там самое место. Вы убиваете все, к чему прикасаетесь - и Камиль просто станет еще одной погубленной вами душой. Проваливайте. Не портите приговоренныпм настроение.

Робеспьер: -Да, в самом деле, - неожиданно согласился Робеспьер. Он и сам не понимал, с чего вдруг ввязался в эту перепалку с Фабром. - Счастливо оставаться, граждане. Пойдем, Камиль.

Эглантин: - Иди-иди, но помни, что я тебе говорил! - уже почти в голос выкрикнул Фабр, тк что по пустому коридору на несколько кратких мгновений заметалось эхо. - Он обманет тебя, этим его нежная дружба и закончится!

Робеспьер: -Молчите! - огрызнулся Робеспьер. - Камиль, не слушай его, он думает только о себе. Погубил свою подружку, теперь хочет погубить тебя. Он утащит тебя за собой в могилу, если ты будешь его слушать.

Эглантин: - Да лучше уж честно умереть за свое дело, чем быть обязанным жизнью начинающему деспоту! Вы погубили нас, и мою Беатрис тоже убиваете вы... - Фабр задохнулся, теперь это случалось всякий раз, когда речь заходила о Беатрис. Может, она была совсем рядом, но она была недосягаема - отныне и навсегда. Ему остались только воспоминания о ней на суде, и больше ничего. А бедолагу Камиля дергали в разные стороны, как куклу на ниточке, не давая принять собственного решения, не давая сказать...

Эро де Сешель: - Право, жаль, что это беседа не может состояться за столом и при свечах. Думаю, вам подошла бы роль будущего объекта интереса для любителей столоверчения. Что на вас нашло?.. - Независимый и гордый Эро де Сешель, при всем своем умении находить подход к людям (самым разным, в зависимости от ситуации - и неудачи у него случались крайне редко, о чем он предпочитал забывать), был раздосадован подобным поступком Эглантина, а потому в конце концов не сдержался, сказав резкость. - Вы решили уподобиться оракулу древности? Мне жаль вашу подругу, - тише добавил он, - но позвольте, разве можно так.

Эглантин: - А как - можно? - усталым, каким-то не своим голосом спросил Фабр. - На меня ничего не нашло. Просто я завтра умру, а это, знаете ли, очень способствует внезапным вспышкам прозрения и ясновидения, разве вы не знали? Но хорошо, скажите мне, как можно. Редкий случай, Эро - когда мы действительно можем высказать Максимильену Неподкупному все, что думаем о нем и его поступках. А он только прячется за дверь и даже ответить не может. Потерпите уж, всего через несколько часов я заткнусь и более не стану обременять вас своим обществом.

Эро де Сешель: - Ваше общество меня не обременяет, - возразил Сешель, - но из-за моих неизжитых аристократических замашек меня удивляет данный разговор. Вы, видимо, решили, что избрали действенный способ воздействовать на Робеспьера - попробовав реализовать в этом споре лозунг «свобода, равенство, братство». Что до меня, я предпочту в этой ситуации аристократическую гордыню республиканскому братству и оставлю свои мысли при себе.

Эглантин: - А я по натуре скандалист и вообще выходец из третьего сословия, а потому увы мне сугубое и трегубое - не могу молчать, если есть возможность высказаться напоследок... - с вымученным смешком признался Фабр.

Эро де Сешель: Эро уныло поддел сапогом парик и пригладил золотистый шелк волос. - Не смею лишать этой возможности вас, равно как и другого выходца из третьего сословия, стоящего сейчас за дверью. Далее я буду молчать и заговорю, может быть, при свете Авроры, когда подобно всякому идейному республиканцу я буду готовиться сложить свою голову на гильотине.

Эглантин: - Этот выходец окончательно заткнулся. Может, его там уже придушили...

Камиль Демулен: *** Демулен забился в угол и молча внимал этой странной перпалке. Фабру вожжа попала под хвост, Робеспьера, кажется вывели из себя... Но в ответ на осередное предложений укйти, он снова покачал головой. - Н-не могу...

Робеспьер: Робеспьер уже терял голову. Он перепробовал все. Он уговаривал Камиля, оставалось только пригрозить, но грозить было нечем. -Нет, ты можешь и ты пойдешь со мной! - крикнул он, хватая Демулена за руку.

Камиль Демулен: - Я не могу пойти с тобой! Не могу, не могу! Не хочу! - Демулен тоже сорвался на крик. - Я не желаю идти с тобой, Макс Робеспьер! - Камиль сам вздрогнул от звука своего голоса, но проложил, - и ты не можешь меня заставить. Не можешь. Уходи. Мое место здесь. Демулен с трудом сдерживал слезы, какая-то часть его отчаянно цеплялась за жизнь, которую предлагал ему Макс, но чувство своей правоты придавало сил держаться.

Робеспьер: -Вот как? - спросил Робеспьер холодно и вежливо. Он заставил себя успокоиться. Главное, чтобы и Камиль перестал вопить. - А как же Люсиль и твой сын? Ты знаешь... Люсиль тоже арестована. Такое несчастье, да? Ты ведь не допустишь, чтобы Орас остался сиротой?

Камиль Демулен: Это был удар ниже пояса, но Камиль снова покачал головой. - Присяжные не допустят, чтобы осудили беззащитную женщину, вся вина которой в том, что она носит моё имя.

Робеспьер: -Насколько я слышал, ее вина в другом... - протянул Робеспьер. - Впрочем, я не узнавал специально...

Камиль Демулен: Но Демулен уже утратил интерес к этой теме. - Хватит, - он устало провел рукой по лицу. - Не унижай меня и себя заодно. Я останусь здесь, и выполню свой д-долг перед Республикой, перед всеми честными людьми. Я не передам своих идеалов.

Эглантин: В камере Фабр молча взглянул на Эро и многозначительно пожал плечами. Так или иначе, а из слабого в конце концов получется сильное, и Камиль, кажется, принял свое решение. Страшное, но - свое.

Робеспьер: -Так что, - Робеспьер посмотрел на Камиля в упор, - я сейчас позову тюремщика, он откроет дверь камеры, ты войдешь туда и останешься там, пока за тобой не придут? Камиль, это твой последний шанс, повторяю в последний раз. Я не собираюсь упрашивать тебя до утра и служить здесь посмешищем для твоих драгоценных друзей.

Эглантин: - Добро пожаловать домой, - пробормотал Фабр так, что его было слышно только в камере. - Все наши последние шансы давно исчерпались. Вот так приходит просветление... и разочарование. Но я все равно не верю ни в честность намерений Макса, ни в его искренность... ни вообще во что-то в этом мире.

Камиль Демулен: Демулен мелко дрожал, и чтобы скрыть это от Робеспьера, отступил дальше в тень. - Да, я войду т-туда. И звать тюремщика тебе не обязательно, ключи он оставил вон на той скамье... - Говорить это было невероятно трудно. Камиль прижался спиной к влажной каменной стене, но пронизывающий холод помог ему собраться с духом. - Макс, ты идешь к пропасти. И на веревке тащишь за собой республику, которую мы создавали ради всеобщего счастья. Подумай об этом, когда у тебя будет время...

Робеспьер: -Очень хорошо. Робеспьер взял ключи, вставил в замочную скважину, но заржавленный замок повиновался с трудом - открыть дверь с первого раза не получилось.

Эглантин: Когда в дверях камеры закрежетали ключами, Фабр невольно отступил на пару шагов от двери, присев на свою прикованную к стене койку. Он сцепил руки перед собой, чтобы пальцы не дрожали - допустим, он выиграл этот спор, Камиль одержал верх над собой и Максом, а проку-то с того...

Камиль Демулен: - Помочь? - бесцветным голосом поинтересовался Камиль.

Робеспьер: Без слов Робеспьер бросил Камилю ключи. Ситуация становилась абсурдной, хотелось уйти. Даже не уйти, а убежать.

Камиль Демулен: Чудом поймав на лету тяжелую связку ключей, Камиль на мгновение перекрыл глаза. Запас мужества его был не безграничен. Но мельком бросив взгляд в зарешеченное окошечко, он разглядел в полутьме полулежавшего на узкой койке Дантона. Тот молчал. Молчали и (неслыханное дело!) Эро с Фабром. Все внимание их было сосредоточено на нем, на Камиле. Демулен приосанился и повернул ключ в скважине. С неприятно щелкнул язычок замка. Чуть приоткрыв дверь, журналист вновь украдкой взглянул на притихших сокамерников, и впервые за вечер улыбнулся. - Я с вами, друзья. Обернувшись к Робеспьеру, Камиль поглядел на него с умиротворенным любопытством актера, уже убедившегося в поддержке зала, и теперь желающего лишь уpнать реакцию автора пьесы.

Робеспьер: -Ключи-то отдай, - процедил сквозь зубы Робеспьер. Он тянул время. За бравадой Камиля виделось некое колебание, и Максимильен, зная его, надеялся, что надолго его не хватит.

Эглантин: "Конечно, с нами, куда ты от нас денешься, пропадешь ведь на следующий же день", - Эглантин умудрился придержать язык за зубами. Нельзя требовать от человека слишком многого, а Камиль и так превзошел самого себя, сумев принять не самое легкое в мире решение и настоять на своем. Доказав, что где-то там, внутри него, спрятан прочнейший стережнь, который не дано сломать никому. И уж тем более - Максу.

Камиль Демулен: Сглотнув, Демулен протянул Робеспьру ключи и замер на пороге камеры. Самое сложное, как показалось Камилю, было позади. Макс больше не уговаривал его отступиться, и теперь он мог обращаться к нему ни как к демону-искусителю, а как к другу. Журналист не был уверен, что следует произносить это вслух, но все же не сдержался. Тем более, что это в последний раз. - Макс, - тихо произнес Демулен. - Я... ты всегда был для меня одним из самых близких людей, не смотря на все наши разногласия. Я хочу, чтобы ты это знал. А теперь прощай. Он чуть отступил вглубь камеры, давая Робеспьру возможность закрыть дверь.

Робеспьер: -Грошь цена твоим словам, - бросил Робеспьер. - Если я был тебе хоть немного близок, почему сейчас ты предпочитаешь мне красивую позу? Ты никогда не любил меня и не был мне настоящим другом.

Эро де Сешель: …Эро то вспоминал о садах Версаля, статуях и посыпанных песком дорожках, то возвращался к действительности, переживая за злосчастного журналиста. Когда Демулен открыл дверь, он занервничал, что отразилось в том, что он по старой привычке начал поправлять манжеты - из превосходного, разумеется, кружева. Выражение лица его, как обычно, было спокойным и доброжелательным. Сешель на мгновение посмотрел на Фабра - мол, «что ж, любезный, этого и следовало ожидать» - и вновь повернулся к Камилю. Странно, но иронизировать сейчас совсем не хотелось. Нет вдохновения, Мари-Жан? Тебя окончательно покинула муза красноречия, уступив место музе смирения? Задумайся над этим Эро, он бы, посмеявшись сам над собой, ответил, что красноречие его не покинет даже тогда, когда он в непосредственной близости узрит лик Сансона. И все же говорить сейчас ничего не хотелось. Услышав последние слова Робеспьера, он как-то болезненно взглянул на Демулена.

Камиль Демулен: - Любил, - мотнул лохматой головой Демулен. - Но всегда ты учил меня отречься от чувств, слабостей, желаний, всяких движений души ради идеи, ставя в пример самого себя. Кажется, я начал понимать, что ты имел ввиду. А теперь убеждаешь меня в обратном. Но мой долг перед собственной совестью - остаться здесь.

Эглантин: - Макс, не начинайте все сначала, - утомленно окликнул Неподкупного Фабр. - Не вынуждайте меня по второму кругу доказывать присутствующим, что в силу некоей игры природы вы напрочь лишены обоих этих чувств - как дружеской привязанности, так и способности любить кого-то, помимо себя. Закройте дверь и идите отсюда. Созерцание вашей перекошенной физиономии не входит в круг моих любимых развлечений перед казнью.

Робеспьер: -Ты нашел подходящий момент вспомнить о том, чему я тебя учил, - беспомощно съязвил Робеспьер. - Что ж, прощай. И вы прощайте, дорогие граждане. Фабр, у вас есть возможность выдать последний всплеск красноречия, пока я не удалился.

Эглантин: - Я потрачу его завтра для моего столь обожаемого народа, - ответствовал Фабр. - В конце концов, последнее в жизни выступление прямо-таки необходимо провести так, чтобы публика осталась довольна. Идите-идите, Макс, а то неровен час, вам еще дурно сделается. Упадете в коридоре, стражники по скудоумию примут вас за сомлевшего аристократа, сорвут паричок, сунут в камеру - и доказывайте потом, чо вы есть Максимильен Робеспьер, Неподкупный и Бесчувственный.

Камиль Демулен: Демулен несколько секунд пристально глядел на Робеспьера, стараясь лучше заполнить его лицо. Почему-то это было важным, хотя в этом мире уже ничего не должно было иметь значения для Камиля. - Я любил тебя, - рассеянно, обращаясь скорее к самому себе чем к собеседнику, повторил Демулен, и тяжело плюхнулся ближайшую койку.

Эглантин: - Браво, - не удержался Фабр. - Тушите свечи, опускайте занавес. Гениально.

Камиль Демулен: Камиль вздрогнул, и бросил взгляд на Фабра, силясь понять, одобрение это или издевка.

Эглантин: - Камиль, не надо убивать меня взглядом, - Фабр поднял руки перед собой, словно защищаясь. - Как ты оцениваешь любое событие с точки зрения того, подойдет ли оно для твоей газеты, так и я смотрю на мир с точки зрения того, как бы то или иное действо смотрелось на сцене. Это - прекрасно. Камиль, беру все мои слова относительно тебя и слабости твоего характера обратно. Жорж, Мари, будете свидетелями. Я восхищен. Правда. Камиль, ну хватит так укоризненно смотреть. Я не смеюсь и не издеваюсь. Он чуть повысил голос, обращаясь к полуприкрытой створке: - Макс, закройте дверь с той стороны и не подслушивайте. Вы хотели заполучить последнее свидание с бывшим школьным другом и нынешним врагом - вы его получили. Что ж, наслаждайтесь воспоминаниями и дружеским утешением, это единственное, что вам осталось. Камиль, ты слишком добросердечен - даже по отношению к этой саранче в паричке. Извини, само с языка сорвалось.

Дантон: - Черт побери, - буркнул Дантон, - по справедливости нам всем теперь полагается по свиданию, но да уж какая тут справедливость?

Эглантин: - Справедливость издохла данвым-давно, мы вдыхаем аромат ее разложения и вспоминаем о том, какой она была... - рассеянно откликнулся Фабр. Ключи все еще не лязгнули, гражданин Робеспьер невесть зачем продолжал топаться под дверью камеры приговоренных.

Дантон: - Я бы не хотел, чтобы эта рожа, - Дантон скосился на дверь, - была последним подарком с воли, который я видел в этой жизни. Я бы хотел сейчас увидеть Луизу... хотя, может, оно и к лучшему, что ее здесь нет и она не видит меня в камере смертников.

Эглантин: - Могу бросить в него пустой бутылкой, - предложил Фабр. - Он испугается и удерет. Но, сдается мне, сию трусливую душонку удерживает здесь деткое желание посмотреть на зверей за решеткой... Боюсь, нашим дамам это зрелище пришлось бы не по вкусу. Особенно подруге Эро с ее утонченными вкусами. Он старался сохранять этот обманчиво-бодрый тон - ничего другого все равно не оставалось. Беатрис недосягаема, отныне и навсегда. Остается надеяться, что ей повезет больше, чем ему.

Дантон: - Да пусть смотрит, - Жорж Жак махнул рукой. - Я достиг предсмертного просветления и смирения и настроен необыкновенно миролюбиво, знаешь ли. А насчет наших дам ты, пожалуй, прав, но при этом почему-то недооцениваешь свою Беатрис. Она не робкого десятка, в этом мы все убедились.

Эглантин: - А я - нет! Бутылка, кувыркаясь, полетела в сторону приоткрытой двери и со звоном разбилась о косяк. Осколки весело брызнули в разные стороны. В коридоре еле слышно ойкнули. Камиль от неожиданности вздрогнул, завертел головой, испуганно озираясь по сторонам. - Я знаю, что Беатрис есть образец и идеал женщины, совершенство, которого я не стою и наверняка не заслуживаю, но сейчас ее робость или смелость не имеют ровынм счетом никакого значения. Я даже не знаю, отпустили ее или арестовали сразу после этой судебной комедии...

Дантон: - Не буянь, - Дантон погрозил пальцем. - Я думаю, ее, конечно же, арестовали. Согласись, что иной исход маловероятен.

Эглантин: - Буду буянить! Все равно ничего другого в нашем положении не остается, а так хоть развеюсь напоследок. И не буду думать о том, каково Беатрис оказаться за решеткой, - Фабр привстал, выискивая, чем бы еще швырнуть в сторону подозрительно покачивающейся двери. - Мы-то как-нибудь справимся, а вот женщины...

Верховное Существо: Дверь в этот момент захлопнулась, и громко и натужно заскрипел заржавевший замок - гость решил окончательно удалиться.

Эглантин: Фабр хотел крикнуть вселд сбежавшему Неподкупному на прощание что-нибудь оскорбительное - но передумал, ибо никакие слова сейчас больше не имели смысла. Камиль остался с ними, выбрав смерть вместо позорной и лживой свободы. Оставалось только сидеть и ждать. Он откнулся назад, привалившись к холодной стене камеры, и сновь принялся сперва еле слышно насвистывать, а потом и вполголоса напевать себе под нос: - А тем, кто влюблен - не писан закон, Дорожка в небо закрыта. Вот там, на пригорке, жила Марион, У речки жила Маргарита...

Верховное Существо: Прошло какое-то время, и дверь камеры отворилась снова. Это опять был все тот же тюремщик. - Гражданин Фабр, вас ждет ваша супруга. Там, на дворе можете поговорить через решетку, только недолго и очень тихо. Я вас проведу.

Эглантин: - В каком смысле - ждет? - вместо того, чтобы сорваться с места, Фабр настороженно вгляделся в темноту коридора. - Это что, нынче шутки такие? Он в недоумении покосился на товарищей по заключению. Ему и Беатрис не могли разрешить свидания - это было ясно и очевидно, ведь они обречены, а обреченным не позволено встречаться с кем-либо... Да и чья моущественная воля могла устроить подобное - разве что коменданта тюрьмы после хорошей взятки... или того, кто обладал властью бОльшей, чем управляющий Консьержери.

Верховное Существо: - В таком смысле, - буркнул тюремщик, - стоит на дворе, мерзнет и ждет. Вы пойдете к ней, гражданин, или она там будет до утра торчать? Тюремщик сам дорого отдал бы за внятное объяснение происходящего. Он знал, что заключенные в этой камере - секретные. И вот на тебе - вызывает среди ночи комендант и требует немедленно, вот прямо сейчас, устроить свиданку Фабру и его жене. Во дворе, ага. В своем кабинете Ришар, кстати сказать, был не один. Кто-то еще сидел в кресле, развернутом спинкой к двери, когда вошел тюремщик. Из-за высокой спинки сидящего не было видно, но тюремщик умудрился разглядеть покоящуюся на подлокотнике тонкую руку в кружевном манжете...

Эглантин: - Д-да... Хорошо, я иду, - недоуменно сморгнув, Фабр встал, машинально одернув грубоватого покроя куртку, которую он прихватил с собой в тюрьму вместо привычного изящного сюртука. - Куда идти? На пороге камеры он оглянулся, дернув плечом и произнеся вполголоса, но ясно и отчетливо: - Если что и я не вернусь - я ценю все, что между нами было и не было. Он вышел. Лязгнул замок. В тишине были слышны сдвоенные удаляющиеся шаги, а потом опять лязг очередной открытой и закрытой решетки. Переход в другой тред.



полная версия страницы